И эта последняя фраза более всего убеждает историка, что все вышерассказанное является чистой, неприукрашенной правдой.
Александр Силецкий
В тридевятом царстве…
У всех уважающих себя людей имеется ныне хобби. Или что-то вроде того.
Серафим, со звучной фамилией Цветохвостов, также болел увлечением, к службе побочным, и весьма утешался им, когда бывал чем-либо удручен.
А по существу все выходило просто. Мечтал он — и с отменным постоянством! — попасть в тридевятое царство, в тридесятое государство или, выражаясь по-научному, скорее всего в некое, где-то там сопредельное нашему измерению.
Что это такое, он и сам, по совести, не знал. Однако ж вот — мечтал…
Каждый день сидел он в редакции своего субпопулярного журнала и названивал по телефонам, выжимал из авторов статьи, договаривался о фиктивных интервью, принимал посетителей, являвшихся то с жалобами, то с очерками, пухлыми, как иной роман; приходили к нему и разные ревнивые любители науки, желавшие внести в нее посильный, но весомый вклад, ну вроде: «Устранение косоглазия посредством уменьшения силы тяжести, варьируемой в оптимальных пределах наклоном земной оси».
Всякое случалось у Серафима за день, десятки лиц, которых нужно выслушать и успокоить, проплывали перед ним. А если они, не обнаружив должного сочувствия, входили в раж, то к вечеру деликатный Цветохвостов чувствовал себя усталым и разбитым совершенно.
Потому не удивительно, что, возвратясь домой, он усаживался в старенькое кресло под торшером и, попивая крепкий чай с лимоном, целиком отдавался восхитительной мечте о тридевятом царстве, тридесятом государстве, где можно, наверное, хоть временами жить без забот и той суеты, что именуется радостью текущих будней.
И однажды, когда желание попасть в заветную страну достигло высшего предела, он вдруг услышал чей-то голос. — А вот и я, — сказал голос. — Чем могу служить? Серафима точно ущипнули.
Он подскочил в кресле, поперхнулся, пролив на брюки чай, и беспомощно огляделся по сторонам. Но никого в комнате не было.
Зашторенное окно, благо на улице давно стояла осень, было заперто на все шпингалеты, и сквозь него проникал лишь отдаленный гул машин.
Вот те раз, подумал Цветохвостов, доработался… Голоса мерещиться стали…
Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, уговаривая себя, что это, дескать, ничего, скоро пройдет, с кем не бывает…
Он и впрямь успокоился, и тогда его мысли вновь обратились к излюбленной теме.
— А вот и я, — раздался тот же самый голос. — Чем могу служить?
Цветохвостов охнул, резко выпрямился и чашку с чаем поставил на пол.
— Ты кто? — спросил он в пустоту. Ему никто не ответил.
— Ты кто такой, я спрашиваю? Молчание.
Серафим нервно поерзал в кресле, чувствуя себя последним идиотом, — случившееся было выше его понимания.
— Ну ладно, — вздохнул он наконец. — Молчишь — и ладно, — и неожиданно добавил: — Только в следующий раз здоровайся со мной.
«Какой еще следующий раз? — с ужасом подумал Серафим. — Зачем?!»
Это событие надолго вывело его из равновесия, и до самого сна он никак не мог успокоиться — ему все казалось, будто кто-то стоит за его спиной и усмехается, и черные тени по углам казались ему живыми, он поминутно испуганно оборачивался, но в комнате никого не было.
Перед сном он согнал с дивана любимого иждивенца, рыжего кота-кастрата, и приготовил себе постель.
Он лег, и кот устроился в его ногах и, хитро прищуривая то правый, то левый глаз, блаженно замурчал, словно давно уже знал разгадку случившегося, да вот только до поры до времени помалкивал и от этого своего молчания испытывал великое удовлетворение, — впрочем, у всех котов такой вид, когда им сытно и тепло…
Серафим потянулся и зевнул.
На мгновение его внезапно снова потянуло в это далекое-далекое, никому не ведомое тридевятое царство, но он разом осекся, вспомнив странный вкрадчивый голос, и, так как думать ни о чем другом не хотелось, невесело обратился к задремавшему коту:
— Видал, Альфонс, что творится? Галлюцинации, страхи… Нехорошо. Наверное, устал, переутомился… А что делать, Альфонс, что делать?..
Он вздохнул и посмотрел на кота.
Тот лежал, подобрав под себя лапы, и зеленый глаз его горел на фоне круглой морды, точно глазок светофора, выпученный в ночную пустоту.
— Глупое ты создание, Альфонс, — добродушно сказал Серафим. — Тебе что ни поведай — все равно… Мозги зажирели у тебя, старина. Давай-ка спать.
Стрелки настенных часов встали точно на полночь, и кукушка прокуковала двенадцать раз, и двенадцать апостолов, будто в хороводе, вышли один за другим из маленького окошка и скрылись бесшумно в соседней дверце.
Свет торшера над головой Цветохвостова мигнул и погас.
Странные сны снились Серафиму.
То ему чудилось, что летит он над какими-то лесами и реками, сам не ведая куда, и вдруг получалось все наоборот: он уже вовсе не летит, а стоит под развесистым деревом с роскошными плодами — он тянулся к ним, однако плоды вместе с ветвями постоянно убегали вверх, и он вырастал вслед за ними, пытаясь догнать, и неожиданно упирался головой в небо — тогда он ударял что есть силы в него, небо трескалось, точно обыкновенный кусок цветного стекла, и солнце, сорвавшись со своей колеи, падало Серафиму в руки.
Он брал солнце, подкидывая его на ладонях, чтобы не обжечься, и нес в неведомо откуда взявшийся дворец — там, посреди золотого зала, стоял хрустальный стол, и Серафим садился за него, положив вместо лампы на краешек, слева, пылающее солнце, и принимался править статью — дурацкую, но, как всегда, необходимую сейчас.
А то начинало сниться Серафиму, будто идет он вдоль пыльной широкой дороги, а по обочине — столбы и на каждом столбе написано одно и то же: «Тридевятое царство, тридесятое государство — 10 верст».
Впереди шагал кот, подняв, как чувствительную радиоантенну, рыжий хвост, и ловил всяческие радиосигналы, которые пронизывали все вокруг и порой даже натыкались на Серафима, отчего тот вздрагивал и непременно задавал коту один-единственный вопрос: «Ну что, Альфонс, что там слышно, в нашем эфире?», а кот отвечал на это: «Помехи, хозяин, помехи» — и судорожно дергал хвостом, меняя диапазон.
И вдруг все исчезло. Мир заполнил нестерпимый звон будильника.
Серафим с ужасом открыл глаза. Пальцы нашарили заветную кнопку и надавили ее. Настала тишина.
Он еще силился вернуться к прерванному сну, где солнце снова засияет на краю стола… Однако — время, время!.. Вечный бич…
