class="p1">— Хозяин… — произнесла она дрожащим голосом. — Я вас ждала.
Фигура прошла мимо неё, и ладонь в тонкой перчатке скользнула по волосам Розы, медленно, привычно, так, как гладят послушную собаку, прежде чем сесть за стол. Роза не шевельнулась. Шаги прошелестели по ковру, кресло скрипнуло, принимая вес, и когда она подняла взгляд, Хозяин уже сидел на её месте:
— А теперь расскажи мне о мальчике…
Глава 4
Мертвый угол
Карета покачивалась на ухабах, и каждый толчок отзывался скрипом в рессорах, которые давно пора было заменить. Игорь сделал пометку на листочке, хотя и так помнил: четвёртый пункт в списке расходов, сразу после ремонта моста через Сухой ручей и закупки зерна для гарнизона. Рессоры подождут, а вот мост — нет, потому что без моста южная часть тракта отрезана от основного маршрута, а без маршрута нет караванов, а без караванов нет пошлин, а без пошлин через два месяца ему нечем будет платить людям.
Арифметика простая. Он считал её каждый вечер перед сном, и каждый вечер цифры складывались в одну и ту же картину: денег хватает, но впритык, и любой серьёзный удар по доходам превратит «впритык» в «не хватает».
За окном тянулся тот самый участок тракта между Верхним бродом и Крестовой развилкой, из-за которого он не спал уже третью ночь. Дорога здесь шла через редкий лесок, и Игорь отмечал про себя каждое место, где деревья подступали к обочине слишком близко. Вон тот поворот, где тракт огибает холм и на полсотни шагов скрывается из виду — идеальное место для засады. Любой, кто хоть немного понимает в таких вещах, выбрал бы именно его.
Игорь всё это знал. Ему было всего четырнадцать, но голова работала, и каждый опасный поворот ложился в память как пометка на карте. Только толку от пометок, когда людей не хватает, чтобы перекрыть хотя бы половину.
Дозорных он поставил на двух высотках по обе стороны тракта, откуда просматривался почти весь проблемный участок.
Почти весь. За холмом оставался мёртвый угол, который не просматривался ни с одной из высоток, и именно туда Игорь сейчас ехал — посмотреть своими глазами, решить, где ставить третий пост. Можно было послать кого-то из людей, но людей откровенно не хватало. Тридцать всадников звучит солидно, пока не начнёшь раскидывать их по гарнизонам, дозорам и обозам. Так что даже для сопровождения он смог выделить только шестерых.
Шестеро — это тоже мало, но это всё, что у него было.
Степан ехал первым, на полкорпуса впереди остальных. Крепкий мужик лет тридцати пяти, из тех, кто служил его отцу ещё до рождения Игоря и знал эти дороги наизусть. Единственный из тридцатки, кто ни разу не замешкался с выполнением приказа и не переспросил с таким тоном, будто уточняет у ребёнка, точно ли тот уверен. Степан просто делал свою работу, и за одно это Игорь был ему благодарен больше, чем мог показать.
Остальные пятеро были нормальными бойцами, не лучшими и не худшими, из тех, кто умеет держать строй и не побежит при первой стычке. Но Игорь видел, как они переглядываются, когда думают, что он не смотрит. Видел, как Пашка, самый молодой из них, каждый раз чуть медлит, прежде чем выполнить приказ, будто ждёт подтверждения от кого-то постарше. И видел, как Фёдор, здоровенный бородач, который ездил ещё с отцовскими караванами, иногда качает головой и бормочет что-то себе под нос.
Они не были плохими людьми. Просто не привыкли, что ими командует тот, кого они помнили ребёнком. Привыкнут. Или не привыкнут, и тогда придётся решать эту проблему иначе, но сейчас на это не было ни времени, ни сил.
Игорь вернулся к бумагам и перечитал последние записи. Отчёт для Артёма он отправил две недели назад с верховым гонцом, и с тех пор каждое утро начиналось с одной и той же мысли: дошло ли письмо? Гонец был надёжный, из людей Степана, но на дорогах сейчас неспокойно, и если письмо перехватили, то кто-то теперь знает, что он заметил странные движения Белозёрских.
Эта мысль неприятно царапала изнутри, и Игорь заставил себя от неё отвлечься, потому что бояться того, что ещё не случилось, — бессмысленная трата ресурсов. Отец говорил так, когда объяснял, как работает страх. Отец много чего говорил. Некоторые из его слов Игорь до сих пор вспоминал, хотя старался этого не делать, потому что каждое воспоминание приходило вместе с другими — теми, о которых он не хотел думать вообще.
Карета тряхнула на очередном ухабе, и он отложил свои записи.
Лес за окном стал гуще. Деревья сомкнулись над дорогой, и в карете потемнело, будто кто-то задёрнул штору. Игорь услышал, как Степан впереди негромко окликнул кого-то из всадников, и по тону понял, что ему тоже не нравится этот участок.
Правильно не нравится.
Он прислушался. Стук копыт по утоптанной земле, скрип колёс, фырканье лошадей. Обычные звуки, ничего лишнего. Птицы пели где-то в кронах, и это был хороший знак, потому что птицы замолкают, когда в лесу кто-то прячется.
Хотя нет. Не замолкают, если тот, кто прячется, сидит неподвижно и достаточно давно.
Игорь потянулся к мечу, который лежал на сиденье рядом. Не потому что собирался драться, а потому что так было чуть спокойнее. Отец гонял его с оружием с десяти лет, и толку от этих занятий вышло ровно столько, чтобы не порезаться при замахе. Тело не слушалось, ноги путались, руки уставали после двадцати ударов по чучелу, и к тринадцати годам стало окончательно ясно, что воин из него не получится.
Зато он мог за вечер пересчитать доходы трёх деревень, составить график патрулей и написать отчёт, от которого взрослый чиновник придёт в восторг. Отец смотрел на эти таланты с плохо скрытым разочарованием, потому что в роду Корсаковых ценилась способности убивать, но никак не мозги.
Он как раз прикидывал, стоит ли включить в следующий отчёт расходы на ремонт рессор, когда стенку кареты разнесло на ладонь выше его головы. Арбалетный болт засел в дереве и подрагивал, а в голове уже щёлкнула мысль, что стенка тонкая и второй пройдёт насквозь, так что тело сработало раньше, чем Игорь успел об этом всерьёз задуматься.
Парень скатился с сиденья на пол и прижался к днищу, а снаружи уже нарастал тот звук, который ни с чем не спутаешь — ржание лошадей мешалось со звоном стали и криками.
Следом прилетели ещё два болта.
