гешефт. Ёся хочет большой гешефт сделать. Очень большой! Для вас, между прочим, в ущерб себе, — мурлыкал, как кот Баюн, почуявший выгоду Иосиф Самуилович. — Ви нам свое ненужное, ми вам свое нужное. И все остаются довольны. Я же не предлагаю вам отдать, я предлагаю обменять. И этот неравноценный обмен таки вызывает горячую слезу в моем сердце.
Мне стало интересно, что такого в кладовке общежития присмотрел наш самый старый член агитбригады. Как не пытался представить — не смог. Пошел за ними следом. «Кладовкой» Иосиф Самуилович скромно назвал небольшой склад, в котором, в связи с военным временем, не наблюдалось завхоза. Здесь стояли лишние стулья. На полках лежали стопки постельного белья. В углу транспаранты и портреты руководителей и членов Политбюро на длинных палках — видимо, с ними ходили на демонстрации. Мешки с кухонной утварью. Бархатные скатерти. Здесь же фортепиано, а за ним… за ним, почти не видные с моего места, стояли две гитары. Пыльные, видно, что к ним давно никто не прикасался.
— Наш командир сейчас пишет вам просьбу выдать инструмент на нужды агитбригады Огонек, — сообщил коменданту Иосиф Самуилович.
У Василия Егоровича сразу отлегло от сердца, он расслабился, заулыбался и, с интересом глянув на еврея, все-таки уточнил:
— А в чем «гешефт»? Я что-то не пойму.
Настройщик поманил его пальцем, тот немного нагнулся и дядя Ёся что-то быстро зашептал ему в ухо.
Комендант откинул голову, громко захохотал и хлопнул еврея по плечу. Тот покачнулся, но устоял на ногах.
— Договорились.
Я, в принципе, был не против, поскольку шептал Иосиф Самуилович громко, и словосочетание «переноска тяжестей» я уловил прекрасно. Вот ведь хитрая бестия! Ешил нашего Вову в аренду сдать? Так сказать, за гитары продал парня на сутки в условное бытовое рабство? Я рассмеялся и, приметив там же, за фортепиано, почти в самом углу, две большие оркестровые тарелки, достал их, протиснувшись у узкую щель между инструментом и стеной. Благо, телосложение позволяло.
— Этот инструмент тоже возьмем, — сообщил вмиг расстроившемуся Иосифу Самуиловичу.
— Ой-вэй, Коля, мои уши не винесут такого горя, если это звонкое удовольствие окажется в руках у нашего активного мальчика, — запричитал он. — Может, как давние друзья, ограничимся моими тамтамами? — он взял меня за рукав гимнастерки и доверительно заглянул в глаза. — Ви таки подумайте за слух!
— За чей? За Вовин? — я рассмеялся. — Иосиф Самуилович, ну зачем лишать нашего большого товарища радости?
И я вышел, сунув тарелки под мышку одной руки, вял в другую гитару — ту, что показалась мне крепче.
Иосиф Самуилович, расстроенный, ушел на кухню. Я, вслед за комендантом, отправился в его кабинет.
Обстановка обычная. Все аскетично. Все минимально. Стол, стул. Стул напротив. Стулья вдоль одной стены. Металлический сейф в Углу. Портрет Ленина. Портрет Сталина. Красное знамя с серпом и молотом в углу.
Василий Егорович положил передо мной лист бумаги и продиктовал текст просьбы. Я быстро написал и, перечитав, уже хотел поблагодарить коменданта и уйти, но обратил внимание на небольшую деталь: почерк был мне незнаком. С одной стороны покоробило. Будто моей рукой водил кто другой. Но, пока шел в нашу комнату, решил, что так даже лучше. Время все-таки сталинское и, случись что, не докажешь потом, почему внезапно изменился почерк. И контузией это уж точно не объяснишь.
Я поднялся в нашу комнату, чтобы оставить оркестровые тарелки, и толкнул дверь. И остолбенел, вдруг смутившись. Забыл, что теперь с нами в комнате живут женщины и надо стучаться. Как-то совсем вылетело из головы.
Возле тазика с водой стояла Зоя, раздетая по пояс. Она сушила волосы тоненьким вафельным полотенцем и не видела меня. Я не то, чтобы уставился на ее грудь, что я, женщин не видел? Просто в этот момент почему-то вспомнил свою бывшую жену, ту, которая осталась где-то там, в будущем, которое наступит через много-много лет. Вспомнил ее молодой, смеющейся, такой — у-ух!.. такой девушкой, мимо которой пройти спокойно невозможно. Я и не прошел, тогда, в своей первой молодости.
Тарелки выскользнули из рук, загремели. Зоя взвизгнула и окатила меня водой из тазика.
Я, как говорят, за минуту до, отступил. И наш многострадальный сегодня комендант второй раз получил неприятности из-за нашего творческого коллектива.
Зоя стащила полотенце с головы, прикрылась им, прошептала:
— Извините… — и убежала в тот угол, где стояла ее кровать.
— Э-эх, а еще комсомолка… Закрываться надо! — возмутился комендант и, повернувшись, ушел.
— Василий Егорович, а что приходили-то⁈ — крикнул ему вслед.
Но он не ответил, только махнул рукой, не оборачиваясь.
Про гречку с тушенкой вспомнили, когда окончательно справились с беспорядком и суматоха в общежитии улеглась. Фойе, стол дежурного и сам дежурный сияли чистотой. Но запах стоял тяжелый. Сверху, из кухни тянуло так, будто дядя Ёся не дрожжи сушил, а действительно гнал самогон. Учитывая недавно покрашенное стекло и банку краски рядом со столом дежурного, впечатление складывалось, что гонит он её из опилок.
Но Иосиф Самуилович, пока мы делали генеральную уборку внизу, спел замесить тесто и испечь булку белого хлеба. Булка получилась кособокой, но пышной, корочка почернела, но была такой же вкусной! Эту первую булку мы съели здесь же, за обедом (ужином?), отрезав изрядный ломоть коменданту и дежурному.
За стол сели уже когда уже на улице начало темнеть. Зоя старалась не встречаться со мной взглядом. Если это случалось, краснела, что называется, до самых ушей. Уши у нее, кстати. Тоже краснели.
Накрыли там же, на кухне. Молчали, орудуя ложками. Гречка показалась невероятной, и никого не смущало. Что она давно остыла. По этим временам она, считай, что деликатес.
Вечером разучивали новую песню. Я отодвинул в сторону все этические вопросы. Будущее будет, и пусть оно разбирается само с авторскими правами и прочими юридическими заморочками. А сейчас единственное, чем я могу помочь своей стране, своему народу, так это тем, что помогу поднимать боевой дух. Помогу выдержать поражения и добиться победы. Я здесь не супер-пупер-мен, я не убиваю взглядом и не даю советы Сталину и Жукову в ставке, не изобретаю новые виды оружия и атомные бомбы. Я в теле тщедушного мальчика-скрипача, и моя война — это музыка. Такая, чтобы била врага словом и нотой. И да простят меня потомки, что все песни, какие я знаю и помню — это мое оружие.
Я не долго сидел над словами, переделывал. Блин, на эту
