оправдали, тоже вместе с Рокосовским…
— Подробности, Михалыч, интересные, но я тут точно мимо: где я, и где Рокоссовский? — я попытался свести разговор на шутку, но он не дал мне этого сделать.
— Ходят слухи, что у Корзунова где-то под Москвой сын растет. У нас в гараже болтали, что он раньше — до своего ареста — мотался куда-то, смотрел издалека, как пацан в школу ходит, но близко не подходил. Не ты ли это будешь? — и он снова с подозрением посмотрел на меня, но тут же смутился:
— Ты пойми, Коля, я к тебе под шкуру не лезу. Просто мы одно дело делаем, под одним огнем выживать будем. Я должен быть уверен во всех, как в самом себе. Война только началась, а я уж столько дерьма видел. За всю жизнь столько не видел, сколько сейчас его из людей лезет…
— Кажется, из тебя, Михалыч, сейчас тоже оно лезет, — ответил ему. — Ты прежде подумай, как нам с тобой будет, если каждого во всем подозревать станешь?
Я повернулся и быстро взбежал по ступеням к дверям. Подумал, Михалыч — просто идеальный источник информации. Гараж особого назначения — место, где работают люди, которые знают, какой начальник куда едет, о чем говорит, и — главное — с кем говорит. Но сомнения он во мне заронил: а действительно, кто ты такой, настоящий Коля Шестаков?..
Нет, дело тут не в Корзунове и его запутанных семейных тайнах, отнюдь. Дело в том, что я, попав сюда, в это время, сначала чувствовал себя виноватым за этого мальчика — с того самого момента, как увидел свое новое отражение в зеркале, там, в госпитале. А дальше просто переключился на текущие события. Не плыл по течению — нет! — скорее, нырнул в бурлящий поток. И не нашел в себе сил, прочесть письма настоящего Коли Шестакова, каждый вечер обещая себе, что сделаю это завтра.
Михалыч своими подозрениями просто напомнил мне, в каком я времени. О том, как быстро разбираются при товарище Сталине с любым подозрением, он тоже напомнил. Надо будет очень осторожно обращаться с темами для концертов. Особенно — с разговорным жанром…
И обязательно прочесть письма. Внимательно. Может, подстегнут Колины воспоминания. И я не буду сопоставлять куски его жизни, как мозаику? Контузия и частичная амнезия после нее — объяснение почти нормальное. Но в том-то и дело, что «почти».
Есть еще один момент, о котором я совсем забыл. Даже больше — просто не считал это важным. Уже «поторопил» два произведения: «На позицию девушка» и, особенно, «Жди меня и я вернусь». А ведь сразу после войны, как я помню по прочитанным в той жизни воспоминаниями мемуарам, разгорелся настоящий скандал, даже больше — целая серия скандалов, вызванных выяснением авторства песен, звучащих во время войны из каждого репродуктора и из каждого радиоприемника. И, кстати, в большинстве своем, ставших народными.
Основная причина скандала была в разнице вариантов текста одной и той же песни. Были вроде бы реальные авторы, и были те, кто делал песню действительно народной. Взять тот же «Синий платочек». Довоенная песня, но во время войны ее исполняли в десятке вариантов. А песня «Волховская застольная»? Я читал, что исполнителям пришлось очень долго доказывать, что эта песня не имеет ничего общего с песней «Наш тост». Текст «Волховской застольной» написал бывший шахтер, простой боец Красной армии, Матвей Косенко. А вот корреспондента Павла Шубина, обработавшего эту песню и опубликовавшего в газете, едва не посадили, вменив в вину то, что он, якобы, выбросил из песни слова «…Выпьем за Сталина»…
Ладно. Будем с этим разбираться позже. В любом случае, подавать «заявки на авторские права» я не собираюсь. Желающих примазаться к величию народного творчества, народной души, будет и без меня огромное количество. Вспомнить хотя бы того же Арсения Тарковского, пытавшегося присвоить «Волховскую застольную»…
А письма надо прочесть, причем сразу же.
Но когда я поднялся на второй этаж, про письма даже не вспомнил. На общей общежитской кухне стоял шум. Что-то гремело, стучало, хорошо поставленный голос Зинаиды взлетал крещендо.
Дверь из нашей комнаты отворилась, в коридор вышел Вова с мешком на плече.
— Вова, ты куда опять прешь? — притормозил его. — Помедленнее, у тебя два фингала уже есть, третий некуда влепить будет, если опять в дверной проем не впишешься.
— А я на кухню! Кашу будем варить! Дядя Ёся сказал, что завтра хлебушек будем печь, — радостно улыбаясь, сообщил он мне.
Я поспешил за ним.
На кухне пахло чем угодно, только не пищей. Было видно, что здесь давно никто не готовил, но сейчас на двухкомфорочном керогазе стоял большой армейский котелок: нечто среднее между автоклавом и скороваркой, крышка откинута, слышно бульканье кипящей воды. Зинаида Ованесовна, увидев Вову с мешком, только головой покачала:
— Вова, я просила тебя в чашку набрать гречки, а не тащить весь мешок.
Вова осторожно положил мешок на длинный, обитый жестью, стол и похвалился:
— А я весь мешок могу принести! Я сильный!
— И таки, видимо, весьма голодный, — усмехнулся Иосиф Самуилович. — Профессор Семашко неоднократно подчеркивал, что правильное питание способствует росту творческой активности. И особенно оно необходимо людям творческой профессии. То есть, нам с вами.
Он быстро открыл мешок, быстро набрал чашку гречневой крупы, быстро высыпал в бачок. Повторил. Потом лотно прикрыл крышкой, но завинчивать винт не стал.
После этого настройщик посмотрел на часы.
— Таки у нас есть время для песен? — полувопросительно произнес он. — Гречка варится пятнадцать минут. Потом еще пять минут для тушенки. Можно спеть что-нибудь душевное.
— Какую именно песню вы хотите услышать? — поинтересовалась Зинаида Ованесовна.
— Застольную, — хитро улыбнулся старый настройщик. — Вы про хлеб песни знаете? Потому что мы его будем сегодня выпекать в большом количестве. Коля, прошу тебя, там мне должны были принести кое-что, — буква «Ч» у Иосифа Самуиловича звучала четко, слова с этой буквой в его произношении не имели даже малейшего намека на звук «ш», часто используемый для замены в разговорной речи; его «Ч», скорее, звучало так: «ЧТ». — Коля, сходи, спроси у дежурного был ли мне презент? Таки, должны были оставить у него.
Я кивнул. Что уж там опять выкружил для нашей агитбригады ушлый еврей, я не знаю, но готов к любым сюрпризам — так я думал, спускаясь по лестнице.
Оказалось, совершенно не готов. Уже
