Синявинских болотах, бойцы Красной армии и ополченцы вгрызаются в промерзающую с каждым днем землю и каждый день, прожитый под обстрелом, для них — подвиг.
На Московском направлении ситуация не менее тяжелая. Тысячи танков, моторизированные колонны, «юнкерсы» с черными крестами… Группа армий «Центр», в которую входят лучшие дивизии Вермахта, прорвала линию обороны. Лавина фашистских войск катится на восток. Западный фронт еще держится, но бои идут уже не линией — очагами — там, где еще есть люди и снаряды.
— Жди, когда наводят грусть желтые дожди… — голос Вовы и звуки скрипки — то замирающие, то зовущие за собой…
Почти все начало октября шли дожди… Именно сегодня, семнадцатого октября, немцы прорвутся к Химкам и будут остановлены отдельной мотострелковой бригадой НКВД. Этот бой станет показательным для всей войны, хотя еще несколько дней назад — после падения Калинина — казалось, что все — надежды у советских людей больше нет…
— Жди, когда из дальних мест писем не придет… — взрыв где-то совсем рядом, зазвенели стекла, чудом удерживаясь на белых бумажных крестах…
В тот самый день, когда пал Калинин, на Дальнем Востоке, в режиме строжайшей секретности — чтобы информация не дошла до Японии, ожидающей падения Москвы, и готовой напасть на Советский Союз — идет посадка в железнодорожные составы войск Дальневосточного и Забайкальского округов. Сталин и Жуков рисковали, оголяя границу с японскими владениями в Китае и Манчжурии, но именно это решение стало спасительным. Воинские эшалоны уже мчатся по стране с предельной скоростью — к Западному фронту.
Еще десять дней — и на помощь войскам, стоящим на смерть под Москвой, подойдут двенадцать стрелковых, пять танковых и одна моторизированная дивизии. Больше ста двадцати тысяч солдат и офицеров, почти три тысячи орудий и минометов, больше двух тысяч легких танков, двенадцать тысяч автомашин и больше тысячи тракторов и тягачей.
— Жди меня, и я вернусь всем смертям на зло, кто не ждал меня, тот пусть скажет: — Повезло…
Сибирские дивизии оказались для врага большой неожиданностью. И где-то там, на полях боев, уже рождался день, когда погонят фашистов. Но — не сейчас, не сегодня.
Сегодня мы закончили концерт в полной тишине… Так совпало, что именно в этот момент прекратилась бомбежка города и все стихло. Еще через десять минут приехал Михалыч — забрать нас, но мы задержались в госпитале еще на час. Нас не отпускали. Каждый, кто присутствовал на концерте, старался остановить, поблагодарить, что-то рассказать.
— Сынок, запиши мне это стихотворение, — попросил меня человек, лежащий на той самой «несчастливой» кровати, на которую так боялась присесть Зоя, когда работала здесь. — Оно самое правильное, оно про меня. Я из танка весь в огне вылез, упал. Сам не помню, как сюда попал. Очнулся, а руки вон что, — он приподнял замотанные бинтами до самых плеч руки. — Я живым не должен был остаться. А остался. Потому что меня жена дома ждет. Сказала, что всю жизнь ждать будет…
За моей спиной всхлипнула Зоя — один раз, потом другой.
Я услышал голос Зинаиды Ованесовны:
— Зоенька, пойдем на воздух, пойдем, девочка моя, — и шаги.
Бумаги под рукой не было. Я пошарил по карманам, нащупал сложенный вчетверо листок и достал его. Записал стихи на обратной стороне листовки с обращением Пронина.
— Ты мне под подушку положи его, — попросил обожженный танкист, — мне медсестры потом почитают…
Человека в форме НКВД, в фуражке с темно-синим околышем, я заметил слишком поздно. Он стоял в глубокой нише окна и что-то отмечал в блокноте. Когда я был недалеко от него, НКВДшник поднял руки и тихо хлопнул в ладоши несколько раз, врлоде бы выражая свое одобрение. Потом поднял руку к фуражке, козырнул и направился к выходу — так ничего и не сказав нам.
Через час погрузились в машину, но ехали молча. Бомбежка закончилась, слышался женский плач возле полуразрушенного дома.
Впервые за несколько дней ненадолго выглянуло солнце, немного сняв общее тяжелое впечатление после тяжелых двух предыдущих дней.
Михалыч доставил нас к общежитию политуправления.
Он подождал, пока сгрузим инструменты и, попыхивая папиросой «Казбек», попросил:
— Николай, задержись, пожалуйста. Разговор есть.
Я притормозил. Михалыч затянулся, подождал, пока за остальными закроется дверь, и только потом спросил:
— Кто ты такой, Коля Шестаков? — и снова затянулся.
— Прошу прощения, а в каком смысле «кто такой»? — я прищурился, посмотрев на него с тем же подозрением, что и он на меня.
— Да вот я тоже не знаю, в каком… — Михалыч бросил окурок, растер его ногой. — Вроде бы щегол — щеглом, зеленый еще. Тебя плевком перешибить можно. На скрипочке пиликал, семья обычная. Откуда к тебе такое внимание? Особенно, от НКВД? И сам товарищ Сталин мимо не проехал? — он снова замолчал.
— Загнул, — я хмыкнул. — Где я, и где товарищ Сталин? Так совпало. Он остановился из-за толпы возле «Ударницы», а вовсе не из-за меня.
— Пока вы с ранеными прощались, я ждал. Как раз в дверях… — с деланым равнодушием сообщил шофер, — столкнулся с одним сотрудником. Страшный человек. Жестокий, безжалостный. Он за нашим гаражом присматривает от НКВД. При нем слова лишнего не скажи. Последствий пока не было, но береженого бог бережет, сам понимаешь — время военное. А на вашем концерте он что-то себе в блокнот черкал. Когда он так в гараже с блокнотом проверку устроил, то потом начальник гаража пропал. Был человек — и нет человека. Говорят, что сняли, но я не верю. Вот и думаю, что тут будет — посадят или наградят? — задумчиво произнес он и он вдруг смутился. — Пойми, тут не к тебе претензия. Просто чутьё у меня на неприятности — как у зверя. Я давно служу в спецгараже. Там все про всех знают, сам понимаешь, кого (!) мы возим и куда. Ты, Коля, смотри, осторожнее с выступлениями. А то так и себя под молотки подставишь, и тех, кто рядом с тобой, под твою скрипку пляшут, тоже под монастырь подведешь. Могу только сказать, что будь готов, точно вызовут на разговор. Корзунов, конечно, вступится за вас. Ты знаешь. что Корзунов — очень непростой человек, до войны большим начальником был, — Михалыч поднял руку с вытянутым указательным пальцем и ткнул куда-то неопределенно в верх. — Потом что-то случилось, Корзунов был под следствием. Вместе с Рокоссовским. А потом его
