— представился он и, отдельно выделив Зинаиду Ованесовну, добавил:
— А для вас, девушка, просто Миша.
— Михал Михалыч нас возить будет, — заметив удивленный взгляд Зои, проинформировал Иосиф Самуилович.
Я закончил писать и подошел к столу. Положил тетрадку так, будто это была почетная грамота, как минимум.
— Вова, у тебя память хорошая? — только сейчас подумал об этом.
Ели у парня еще и с памятью проблемы, то весь мой расчет провалится, даже не начавшись.
— Да. Я же читать в школе научился, прежде, чем оглох. Я столько сказок прочел! Все их помню. Наизусть! — и он, встав, как будто действительно перед учителем, продекламировал: «Однажды холодным февральским днем два джентльмена сидели за бутылкой вина в богато убранной столовой в городе Н. В штате Кентукки. Прислуги в комнате не было, и они, близко придвинувшись друг к другу, по-видимому, обсуждали какое-то очень важное дело». А что это за город такой — «Н»? — Вова обвел нас вопросительным взглядом. — Я у всех спрашивал — никто не знает. А я хотел туда из дома сбежать и освободить негров из рабства! — он сжал кулаки и я невольно посочувствовал американским рабовладельцам — они бы разделили судьбу тех мародеров, что вконец обнаглели и хотели отобрать у Вовы тушенку.
— Ой-вэй, — выдохнул Иосиф Самуилович, — какой изверг такому доброму юноше такую взрослую книжку дал?
Я не стал отвлекаться от основного вопроса. Протестировал Вову тут же: давал ему прочесть отрывки из разных книг и требовал рассказать, что он запомнил. Зрительная память у него оказалась тоже феноменальной. Но на всякий случай дальше поэкспериментировал: беззвучно шевеля губами, но при этом четко артикулируя, прошептал стихотворение Константина Симонова.
И совершенно обалдел, когда Вова, внимательно следивший за моими губами, после того, как я закончил, четко повторил:
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть…
Иосиф Самуилович молча достал из-под своей кровати скрипку и протянул мне. Руки сами взяли инструмент, сами взмахнули смычком, глаза сами закрылись. Я заиграл, не сразу поняв, что исполняю романс из моего прошлого (будущего?), тот, который много раз слышал в кинофильме «Овод». Эта мелодия Шостаковича мне очень нравилась и на аккордеоне я исполнял ее без нот. Не думал, что получится на скрипке…
Мелодекломация — это было модное направление в начале двадцатого века. А когда я жил, то уже стала практически уходящей натурой. Но стихи идеально легли на музыку. И то, как Вова читал их — четко, выговаривая каждый звук, и эта рвущая душу музыка, — все сложилось в одно чувство.
Да, Вова — это находка. Ему Бог дал много ума, но совсем, совсем не дал разума — видимо, впихнуть хоть небольшое разумение в его череп уже не получилось — не хватило места.
Когда мы закончили, раздались аплодисменты. В коридоре общежития собрались жильцы во главе с комендантом. Комендант — суровый мужчина — поднес руку к глазам, прикрыл их пальцами и сказал:
— Вы бы осторожнее, ребята, со своим искусством. Душу рвет.
Когда они ушли, я снова положил тетрадку на стол. Иосиф, которого с легкой руки Вовы стали звать дядей Ёсей все, включая сурового Михалыча, прочел и заметил:
— Тут надо конферансье, эту роль я возьму на себя. А здесь переписать, подвести под патриотическую тему, — потом посмотрел на Вову и рассмеялся:
— Идеально! У нас, дорогие мои огоньки, будет аншлаг на первом же концерте!
Репетировали долго, пока Вова не уснул прямо за столом. Когда он спал, его лицо становилось совсем детским, он улыбался и слегка посапывал. Михалыч посмотрел на него, потом на меня.
— Сволочи, — он выругался. — Детям учиться надо, институты заканчивать, свадьбы играть. А им под пули да взрывы лезть приходится…
Я сделал вид, что не слышу. Отвернулся к стене, натянув одеяло на голову. «Взрослые» еще долго беседовали о чем-то своем.
«А я ведь старше каждого из них», — подумал, уже засыпая.
Утро семнадцатого октября порадовало погодой. Шел легкий снег, но таял прямо в воздухе. Пропала промозглость, слякоть еще не успела скопиться на московских улицах.
Первый концерт нам предстояло дать в госпитале на Шаболовке. Пошли пешком — полтора километра от общежития всего. Взяли инструмент, нагрузив реквизитом Вову. Михалыч с утра отправился в гараж по каким-то своим делам, и должен был забрать нас через два-два с половиной часа.
Дорога пролегала мимо кондитерской фабрики «Ударница». Здесь все еще было людно, хотя на других улицах народ уже успокоился. Возле проходной толпились люди. То один, то другой выныривал из толпы, нагруженный коробками или с мешком муки на плече.
Мы, было, прошли мимо женщины, которая пыталась перетащить мешок килограммов сорок, но мешок порвался и часть муки высыпалась на землю. Она села на мешок и заплакала — горько, по-бабьи причитая.
— Вова, давай нам инструменты, помоги женщине, — скомандовал я.
Вова поднял мешок на плечо, взял женщину за руку и гаркнул:
— Ведите, куда вам?
— Ой, да мне тут близенько, мне совсем тут близенько, — залепетала женщина.
— Ой-вэй, — покачал головой дядя Ёся. — Боюсь я его одного отпускать, — и, сунув мне свою скрипку, поспешил за ними.
Но тут с Вовиного плеча на землю из мешка тонкой струйкой посыпалась мука. Вова снял мешок, а Зинаида Ованесовна, тут же раскрыв мешок с реквизитами, достала концертное платье из яркой, изумрудного цвета, тафты. Она вздохнула, но тут же поджала губы и протянула платье женщине:
— Перетяните там, где дырки в мешке. Нельзя, чтобы хлеб на землю сыпался.
Откуда подъехал автомобиль Сталина, мы, занятые «переупаковкой» мешка в концертное платье Зинаиды Ованесовны, которым удалось прикрыть дыры и предотвратить порчу драгоценного в это время продукта, не заметили. Не смотрели по сторонам.
Рыбин — сотрудник охраны Сталина — вынырнул, будто из-под земли.
— Посторонитесь, товарищи! — закричал он.
Из бронированного «Паккарда» вышел Иосиф Виссарионович.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал он негромко, но все разговоры вокруг стихли мгновенно.
Послышались шепотки:
— Врут все…
— Не убежали из Москвы!..
Кто-то смелый спросил — громко, не скрываясь в толпе:
— Когда ж мы, товарищ Сталин, остановим врага?
Сталин остро взглянул на него своими желтыми, почти тигриными, глазами и ответил:
— Погодите, товарищи. Придет время — прогоним всех. А ви берите продукты, только в очередь и достойно. Товарищ Пронин вчера правильно сказал в обращении: нам
