нужно готовиться к долгой зиме. Но ми будем к ней готовы, товарищи, — он посмотрел на нас, потом поднял голову и усмехнулся в усы, видимо, оценив Вовины фонари под глазами.
Я заметил, что у женщины подкашиваются колени — со страха. Не хватало, чтобы еще в обморок тут рухнула. Я подошел с другой стороны и поддержал ее.
— А ви кто такие будете? — обратился к нам Сталин.
— Фронтовая агитбригада «Огонек», товарищ Сталин, — четко отрапортовал я, приложив руку к шапке-ушанке со звездой, которые раздобыл для нас все тот же Иосиф Самуилович. — Едем давать концерт в госпиталь на Шаболовке.
— Товарищ Рыбин, ви помогите женщине донести муку. Пусть кто-нибудь из охраны проводит ее до дома. Не будем задерживать товарищей артистов, — и, повернувшись, пошел к автомобилю.
К нам подбежали двое в форме НКВД, один снял мешок с плеча Вовы, второй взял женщину под руку. Но она будто замерла, смотрела вслед отъехавшему автомобилю, и крестилась, крестилась.
Мы подхватили инструменты, пошли своей дорогой. Я на ходу заглядывал в лица своих спутников. Зоя шла с совершенно круглыми глазами, с приоткрытым ртом. С губ то и дело срывалось:
— Ой, как страшно… Сам Сталин…
Зинаида Ованесовна тоже тихонько причитала:
— Да что ж я растерялась так?.. Что ж не спросила про сына?.. Говорят, мой Ашот с Микояном и сыном Сталина в одном полку служил…
— Да, Зина, это ты точно упустила, — ответил на ее риторические вопросы Иосиф Самуилович. — Товарищ Сталин тебе бы всю диспозицию выложил бы. Прямо здесь — посреди улицы. Что творится, ой-вэй, что творится…
Вова шел гордый — он снова нес аккордеон и скрипки. А я сорвал с ближайшего забора листовку с обращением Пронина и, сложив в четверо, сунул в карман шинели.
Не думал, что вернусь снова в семнадцатую школу. Поднялись на крыльцо, охране Иосиф Самуилович сразу сунул бумаги.
— Зиночка! Зоенька! — на крыльцо выскочила старшая медсестра. — Как хорошо, что вы к нам… А тут слухи ходят, что Москву фашисту сдадут. А у нас тяжело раненые, их эвакуировать нельзя. Вот, готовимся воевать…
Она заплакала, но быстро взяла себя в руки и попросила:
— Вы поговорите с ними, мы когда узнали, что концерт будет, там же, где вы лежали. Коля, — она меня узнала, — то еще вчера со сцены кровати убрали, раненых перенесли вниз, в зал.
И она поманила нас за собой.
Мы прошли в зал. Со всех сторон раздавались вопросы. Кто-то жидко аплодировал.
Прошли на сцену и тут вступил в работу Иосиф Самуилович:
— Товарищи! Никто не пустит фашиста в Москву! Можете поверить нам, только что по дороге мы встретили товарища Сталина — он ехал в Кремль. И давайте сейчас просто послушаем музыку, песни наших артистов. А пока они готовят инструменты, я расскажу вам историю. А поможет мне мой друг Вова!
Вова, сияя, как начищенный самовар, вышел вперед, улыбнулся. А я смотрел, как в ответ на его заразительную улыбку пропадает с лиц бойцов отчаянная решимость отдать свою жизнь очень дорого. Эта парочка сама по себе была комичной — как Тарапунька и Штепсель.
— Товарищи бойцы! — начал Иосиф Самуилович хорошо поставленным голосом. — Баня — это очень важно на фронте! Баня помогает поддерживать чистоту. Но баня — это прежде всего отдых, особенно, после боя! И принять сто наркомовских грамм — святое дело. Вот еще великий русский полководец — Александр Васильевич Суворов говорил: «Боец, если коптенармус забыл тебе налить чарку, продай штык-нож, а выпей». И как мой друг Вова мылся в бане, он сам вам сейчас расскажет!
Я отметил себе, что надо будет просветить дядю Ёсю: во времена Суворова штык-ножей не было. Хотя… старый еврейский настройщик таких тонкостей знать не может в самом принципе. Как хороший конферансье он сказал то, что было понятно публике. Если бы он сказал: «…продай багинет», то семьдесят процентов слушателей его бы просто не поняли.
Раздались дружные аплодисменты. Я волновался, но Вова не подвел! Она расставил ноги на ширину плеч, руки немного отвел от тела и вроде бы смущенно произнес:
— А чё рассказывать-та?.. Че рассказывать-та… Ну-у, иду я, значит-ся, после бани, морда кра-а-асная…
Зал взорвался хохотом… дальше мы с Иосифом Самуиловичем переделали монолог, в воду наш герой загонял фашистов, которые расслабились на фоне последних побед.
На фразе:
— Ну я вырвал березу и загнал всех в воду. Маленькая березка, такая вот… — он показал, какой толщины ствол. — Правда, пару наших чуть не попались под руку, но вовремя увернулись. Не, а когда бы я их там сортировал?..
Зал просто взорвался — сначала смехом, потом аплодисментами. Люди сбрасывали напряжение и переживания, копившиеся долгое время.
Глава 6
Я этот концерт никогда не забуду. Сейчас, глядя в зал, я очень ясно понял, что немцы под Москвой, что им осталось пройти всего восемьдесят километров до столицы нашей Родины — а это всего час быстрой езды по шоссе. И что каждая минута из этого часа оплачена десятками, сотнями жизней…
Играла скрипка, вынимая душу из людей. Вова декламировал. А я в этот момент ясно понимал, что любые слова, которые можно сказать о войне, будут фальшивыми. Что нет таких слов, чтобы описать страдания людей, чтобы показать выжженную землю, разрушенные города. Нет таких слов, которые могут выразить всю преступную суть массовых убийств…
Завыла воздушная сирена. Но люди в госпитале не сдвинулись с мест — раненые не могли самостоятельно дойти до бомбоубежища, а медперсонал не мог оставить их одних. А мы не могли прекратить концерт, и не имели на это морального права.
Я играл так, как никогда в жизни не играл: ни я на своем аккордеоне в своей прошлой жизни, ни настоящий Коля Шестаков на своей скрипке. Играл, вкладывая в музыку всю душу. Звуки не могли заглушить рев самолетов в небе над Москвой, вой падающих бомб, грохот взрывов. Но звуки отвлекали, перетягивали внимание на себя, гасили страх.
В зале стояла оглушительная тишина. Не было ничего, кроме скрипки, кроме громкого, четкого голоса Вовы:
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди… — декламировал он строки, которые еще не опубликованы.
…Сейчас фронт изломанной линией тянется через всю Советскую страну. На севере, у стен Ленинграда, немцы затягивают петлю блокады. Город умирает, но не сдается. Сейчас там, в
