Попал – не пропал. Книга 5 - Ринат Камильевич Назипов

— О, утопленичек проснулся. Ну, что, не вспомнил, кто ты и откуда? — поприветствовал меня Сергеич. На пару секунд я замер, а потом ответил.

— Нет… но звать меня, вроде как, Руслан, можно просто Рус.

— Был у меня во взводе один Руслан… погиб двадцать четвёртого июня сорок первого. — тут же отозвался Илья Степанович, как оказалось, встретивший войну на западной границе в составе конвойного батальона НКВД. А его друг-свояк войну встретил на северо-западе, на советско-финской границе, а потом был Ленинградский Фронт, затем Прибалтийский. А Мария Сергеевна на фронт пошло добровольцем и три года прослужила в зенитчицах. В общем, спасители мои оказались людьми серьёзными, много повидавшими и испытавшими, а мне стало очень неловко, что я вынужден им лгать, а ещё было очень стыдно за свое первое впечатление о них, особенно перед Марией Сергеевной. А когда я узнал, что самый старший из них Илья Степанович и ему всего-навсего тридцать два года, а Марии двадцать четыре, я чуть не расплакался, глядя на этих, очень рано постаревших и переживших такое, что мне и не снилось, людей. Могу ли я им чем-то помочь, отблагодарить, что не оставили меня, не бросили, а помогли, вытащили и, как могли, оказали первую помощь? Могу и обязательно сделаю! Правда, пока не знаю, как и чем, но обязательно отблагодарю и помогу и не за то, что они вытащили меня из воды, а просто за то, что они были, есть и будут.

Из-за всех этих эмоциональных качелей у меня, внезапно, разболелась голова, да так сильно, что я едва-едва стоял на ногах. То, что мне резко поплохело не укрылось от глаз моих спасителей и хотя ещё полчаса назад Сергеич, как он просил себя называть, радовался прекрасному клёву, вся компания резко начала сворачивать свой лагерь. Как оказалось недалеко в овражке у них была припрятана лошадь с телегой, до которой мне и помогли добраться, а там, на мягкой и пахучей, свежескошенной траве, я просто отрубился.

Очнулся я от мерзкого запаха и первое, что увидел, это немолодую женщину в белом халате, которая убирала от моего лица какую-то вонючую вату. Тут память сама подсказала, никто её не просил — нашатырный спирт. Очнулся я всё на той же телеге, но не на берегу реки, а на территории, скорее всего, загородного поместья, когда-то, видать, принадлежавшего кому-то из помещиков, а теперь переоборудованного под больницу.

— Ну что, молодой человек, сами дойти до палаты сможете, или носилки принести? — поинтересовалась врачиха.

— Сам дойду, только… — я неловко посмотрел себе на ноги, которые прикрывало старое и изрядно затёртое одеяло, обёрнутое вокруг пояса на манер женской юбки.

— Что, только? — не поняла женщина.

— Ильинична, он это… голый был, когда мы его из воды вытащили, вот дали что было завернуться… Парень молодой, стесняется. — чуть усмехнувшись в усы, поведал Сергеич.

— Иж ты, стесняется он, будь я, небось, годочков на двадцать помоложе, так гоголем тут ходил бы. Иди давай, сестричка тебе пижаму выдаст, а за одеялом Сергеич потом заедет, да и заберёт. А я через полчасика в палату загляну, познакомимся. Всё. Иди-иди. Леночка, проводи терпильца, да пижаму ему выдай. Леночкой оказалась пигалица, лет шестнадцати, которая всю дорогу до местного склада тихонько прыскала в кулачок, бросая на меня косые взгляды.

В этой поселковой больнице я провёл неделю. Всё это время меня пытались «лечить». От чего? да похоже, что местные эскулапы и сами не знали. Но, после осмотра мне диагностировали сотрясение мозга, немного поговорив, добавили сюда ещё и ретроградную амнезию, потому как кроме своего имени я ничего больше не «помнил». Ага, тяжело вспомнить, чего никогда не знал и в глаза не видел. Зато единогласным решением было признано, что «мальчик я городской, семейный и не простой», потому как достаточно упитан, руки тоже, далеко не крестьянские, говорю правильно, без всяких там «ну» и «чо». В общем, через неделю меня собрали и перевезли в Калинин, в городскую больницу, а то в поселковой, кроме как анализов ничего сделать и не могут, тут даже рентгена нет. За эту неделю ко мне дважды наведывался Сергеич, первый раз забрал одеяло и привёз немного деревенских «разносолов» — отварной картошки, свежего хлеба, да лука. Ну да, люди сейчас живут голодно, нет, не голодают, но и не шикуют поэтому и председатель колхоза, вместе с женой и шурином не брезгуют и рыбки половить, всё, какое-никакое, а подспорье и разнообразие. Второй же раз Сергеич привёз мне штаны и рубаху. Понятно, что не новое, ношеное, но ещё достаточно крепкое, а главное, почти по размеру. Блин, как же было стыдно брать-то, ведь от себя отрывает, это вам не двадцать первый век, когда «фи, эти джинсы из прошлогодней коллекции, я такие не надену». Сейчас, в конце сороковых, сотни тысяч, если не миллионы людей живут в землянках, особенно в деревнях, что под фрицем побывали, треть страны лежит в развалинах, так что, такие подарки делают очень редко и только от всей души. В общем, в Калинин я уезжал уже не завёрнутый в одеяло и не в больничной пижаме, а более-менее одетый.

В городской больнице меня тоже долго держать не стали, десять дней и пошёл гулять. Ага, пошёл, как же! Тут вам не там, тут беспризорничать не дадут, тем более что врачи «установили» мой возраст. Ага, один умный дедушка с чеховской бородкой, что-то долго высматривал у меня во рту, наверное, зубы считал и вынес вердикт — пятнадцать лет мне уже есть, а вот до шестнадцати не дотягиваю. В общем, на мою выписку за мной явилась, в сопровождении сержанта милиции, бойкая такая старушка, лет так под семьдесят, хотя, учитывая местные реалии, ей может быть и чуть за пятьдесят, а может быть и все восемьдесят. Старушка строго на меня посмотрела и заявила:

— Итак, Руслан Найдёнов, давай договариваться на берегу. В нашем детском доме ты ненадолго, всего на год, если, конечно, твои родители не найдутся, вот, товарищ милиционер говорит, что ориентировку уже отправили — ищут. Так вот, детский дом у нас один из лучших, здание, считай, сто новое, педагоги тоже прекрасные, дети… дети разные, но это не значит, что надо сбегать или устраивать