у нее, когда проснется, что это за цветок и откуда.
Поправив одеяло, тихо вернулся на кухню, где взял тетрадь Марвина и сел ближе к очагу прямо на пол. Захотелось начать изучение растений немедленно, чтобы знать, что мне может пригодиться для создания чаев, а что нет. Но лучина коптила, свет прыгал, а почерк старика оказался отдельным наказанием. Буквы тянулись криво, местами слипались, местами уходили в пятна. Я разобрал только название «жарница» и строку про сбор на рассвете, после чего глаза начали слезиться.
Старик черкал безбожно. Делал какие-то сокращения, давал разные названия одним и тем же травам или их частям. Что-то помечал, а что-то оставлял на додумку такому, как я, потому что ему эти пометки были не нужны…
— Нет, так не пойдет, — потер я глаза и откинулся на стену.
За день устал так, что руки сами легли на колени, а спина отказывалась держаться прямо. Положив тетрадь рядом, решил немного передохнуть… Всего на минутку…
Проснулся я резко от хриплого кашля. Все тело занемело, а ноги я и вовсе отсидел так, что не чувствовал их.
— Дерьмо, — выругался я со злобы, когда в голове мигом всплыл образ Лиры, а кашель из ее комнаты повторился.
Приступ!
Я вскочил, и меня тут же повело в сторону. Зацепился коленом за стул и повалился с грохотом обратно на пол. Но упрямо поднялся снова, схватил с полки баночку с лекарством от Марвина. И поспешил к Лире, путаясь в ногах. Да так, что даже в косяк дверной врезался плечом, зашипев от боли.
В комнату к Лире влетел с ходу. Тут стояла неимоверная жара. Лира металась на циновке, сбросив одеяло. Волосы прилипли к вискам, губы пересохли, дыхание шло с хрипом. Рау пищал возле ее плеча, тыкался носом в руку, бегал по циновке и мешал настолько, что я едва не прикрикнул на него.
От Лунного колокольчика тянуло прохладой, но жар от Лиры был слишком сильный.
Я распахнул окно, впуская лунный свет, налил воды из кувшина и сел рядом.
— Тихо, дорогая, — сказал я, подхватывая ее затылок. — Выпей, потихоньку…
Лира мотнула головой, и вода пролилась ей на подбородок и мне на рукав.
— Не… — выдохнула она, не открывая глаз.
— Надо, моя хорошая, надо, — я буквально заставил ее выпить немного воды. Она сделала несколько глотков и закашлялась.
Теперь лекарство. Я дернул пробку, но та не поддавалась, пальцы скользили, пришлось выдернуть ее зубами.
Кожа у Лиры была настолько горячая, что ладонь сразу стало печь. И все равно я прижал баночку к ее губам и стал вливать лекарство понемногу, пережидая кашель и не давая ей отвернуться. Небольшая часть пролилась на рубаху, но основную она проглотила. Рау забрался ей на грудь и тихо запищал, прижимаясь всем телом, будто не ощущал от нее жара.
Через Связку пришел его страх. Резкий, неприятный, сбивающий дыхание.
— Не мешай, — велел я.
Он прижался сильнее, но пищать не перестал.
Я намочил тряпку, положил Лире на лоб. Через минуту она стала теплой и быстро высохла. Сменил раз, другой, третий. Жар спадал плохо, дыхание оставалось тяжелым.
— Следи за ней, — приказал я Рау, а сам выскочил из комнаты в кухню. Нужен был чай. Хоть немного стабилизирующий энергию.
Там я раздул угли, подкинул щепки, следом дрова и поставил котелок с колодезной водой на донышке — лишь бы хватило на порцию. Руки сами достали ферментированную цедру, Спиральку, нарезали тонкими слайсами лесной женьшень с помощью новых ножей и разломили веточку золотарника.
Спокойная гладь. Нужна Спокойная гладь.
Вода почти закипела. Я снял котелок, прогрел гайвань и залил сбор.
Обхватил ладонями емкость.
Из комнаты снова донесся кашель, но я постарался сосредоточиться на биении Родника, на энергии. Получилось не сразу, не быстро, но получилось. На лбу от напряжения проступила испарина.
Я сильнее сжал ладони гайвани, зачерпнул из Родника совсем немного сил, тончайшую нить, стараясь не давить на каналы. Повел ее по ним. Через плечи, через локти, через кисти… А потом будто окунул ладони в кипяток. Так их прижгло, что я зашипел, едва не выронив гайвань. Боль прошла через обе руки раскаленным железом и затухла где-то в плечах.
Руки задрожали, я оперся на стену, а перед глазами уже полыхали алые строки.
[Внимание: Дыхание Ночи]
[Использование внутренней энергии опасно]
[Степень перегрузки каналов: низкая]
[Риск повреждения при продолжении: высокий]
Я уже оборвал поток, едва удержав крышку гайвани.
— Идиот, — выдохнул я.
Забыл, что нельзя ночью использовать энергию. Чуть не выжег каналы. Взял бы больше энергии и точно повредил бы их. Повезло…
Но чай все равно получился, даже без нормальной балансировки. Колодезная вода, верная температура и… полезные травы. Это было уже что-то. Эффект будет слабее, но должен быть. Слив чай в пиалу, остудил его, дуя на него, и вернулся к Лире.
Жар стал меньше, но не ушел до конца. Девочка сжимала одеяло в кулаках и мотала головой из стороны в сторону, но уже не так яростно. Лекарство Марвина начало работать, хотя лицо у Лиры оставалось бледным. Я сел рядом, подложил руку под затылок и стал поить ее маленькими глотками.
— Еще немного. Вот так. Пей, дорогая, пей.
Лира хмурилась во сне, что-то бормотала, иногда цеплялась пальцами за мой рукав. Один раз мне почудилось слово «мама», но я не стал вслушиваться.
Затем в лунном свете стал менять компресс раз за разом, смачивая тряпку в воде, пока Рау тихо пищал у нее на груди, а сам я обливался потом.
К рассвету дыхание Лиры более-менее выровнялось. Больше не слышалось хрипов, и головой она не мотала. Пальцы перестали сжимать одеяло. Тот страшный жар почти спал, но температура еще была. Я сидел рядом, пока за окном не посерело.
— Выкарабкались, — сказал я тихо, убирая пряди светлых волос со лба Лиры и меняя очередной компресс.
Рау тоже затих, уткнувшись мордой ей в шею.
Дав Лире выпить воды, я поднялся, но с трудом. Ладони жгло после ночной глупости, пальцы сгибались, и неприятно тянуло под кожей у запястий. Я посмотрел на покрасневшие ладони. Повезло, что остановился сразу. Еще немного, и кто знает, что бы случилось с каналами…
Спать было уже поздно, поэтому сходил на кухню, где лежала Марвинова тетрадь у циновки. Взял ее, вернулся в комнату Лиры и сел прямо на пол у двери, чтобы видеть ее лицо.
Света уже
