раз пришёл.
— Не новость, — кивнул он. — Мне о тебе уже всё рассказали, город маленький. Навёл я справки…
Я мысленно подобрался. Ну вот, началось. Сейчас пойдут угрозы, намёки, потом предложение, от которого нельзя отказаться. Я уже мысленно прикидывал, что у меня в тренерской может сойти за оружие. Гантеля в углу, старая лыжная палка, да хоть бы и этот стул, на котором я сижу — сломать об голову, этого хватит. В девяностые я такие переговоры проводил с открытыми глазами и заряженным ТТ под мышкой.
— И кто же рассказывал? — спросил я нейтрально. — Шрам?
Вадим Игоревич нахмурился.
— Шрам? Какой Шрам? — он подался вперёд, и я заметил, как у него дрогнула бровь. — Мне про вас рассказал сын. Сёма. Семён Борзов.
Я чуть не поперхнулся воздухом. Сёма? Тот Сёма, которого я сегодня обрабатывал в зале? Снайпер с трёхочковым броском? Так этот бизнесмен — его батя? А я-то думал, посланец от Шрама…
— Сёма, значит, — медленно повторил я. — Хороший пацан. Рука у него — золото. Вы бы видели, как он сегодня с центра площадки мячи в кольцо укладывал. Девять из десяти, как семечки.
Вадим Игоревич поморщился, словно я ему не комплимент сказал, а доклад о провале квартального отчёта зачитал.
— Видел, — отрезал он. — Вернее, слышал. Мне классный руководитель звонил. И мать. И сам Сёма. У вас там целое представление было, оказывается. Вы ему при всём классе сказали, что он «компьютерный червяк» и что он «девочкам не нравится». Это педагогический подход такой?
Я вздохнул и откинулся на спинку стула. Колено тут же отозвалось тупой болью. Я поморщился, но не от слов гостя — от боли.
— Слышь, Вадим Игорич. Я человек простой. Педагогических институтов не кончал, диплома у меня, честно говоря, скорее всего и нету… — я осёкся. Чёрт. Веня-то должен был где-то учиться? Или нет? Ладно, проехали. — Но я знаю пацанов. Я их вижу насквозь. Твой Сёма — талантище, но он этого не понимает. Он думает, что он серая мышь, которая только в компьютере и хороша. А я ему показал, что он может. И девчонка эта, Машка, она на него уже совсем по-другому смотрит. Я это видел.
— Машка? — переспросил Вадим Игоревич, и на его лице промелькнула тень беспокойства. — Это та рыжая? Из их класса?
— Она самая, — кивнул я. — Девка боевая, с характером. Твоему Сёме такая и нужна. А то он за своим компьютером скоро вообще разговаривать разучится.
Борзов-старший вздохнул. Я видел, что в нём борются два чувства: раздражение на физрука, который лезет не в своё дело, и отцовская тревога за сына, который, видимо, и правда начал меняться.
— Вениамин Львович, — сказал он наконец. — Давайте начистоту. Я пришёл вас попросить. Оставьте Семёна в покое. Ему не нужен этот ваш баскетбол. У него другие планы. Он пойдёт в медицинский, станет фармацевтом, продолжит моё дело, будет производить порошки… в смысле, лекарственные препараты. Это стабильное будущее. А спорт — это травмы, разочарования и никаких гарантий.
Я посмотрел на него долгим взглядом. Вспомнил себя. Вспомнил Лёху. Вспомнил Палыча, который говорил: «Крест, ты — игрок. Настоящий». И как всё рухнуло в один момент.
— Порошки, говоришь, — я усмехнулся. — Лекарственные. А ты знаешь, что я сначала подумал, когда тебя увидел? Что ты от местной братвы. От Шрама. Про которого твой сын, кстати, не знает и знать не должен. Они тут на районе, эти твари, наркотой детей травят. Порошочком своим. Я думал, ты от них.
Вадим Игоревич выпрямился, и лицо его стало жёстким.
— Я — от наркоторговцев? — в его голосе звенел металл. — Ну, знаете… Моя компания производит жизненно важные препараты. Антибиотики, инсулины, кардиологические средства. Мы поставляем их в больницы по всей стране. А вы меня с какой-то уличной шпаной в один ряд ставите?
— А ты не кипятись, начальник, — я поднял руку. — Я уже понял, что ошибся. Бывает. Жизнь у меня такая была — сначала думать о плохом, а потом разбираться. Так вот. Про Сёму. Ты хочешь его уберечь. Это по-отцовски, я уважаю. Но ты неправ. Ты его не убережёшь. Ты его сломаешь.
— Да что вы понимаете… — начал он, но я перебил.
— Понимаю. Я, Вадим Игорич, в его годы сам был вроде твоего сына. Только у меня отец не бизнесмен был, а слесарь-алкоголик, который сбежал на Север, когда мне десять было. Я в интернате вырос. И единственное, что меня спасло, — это спорт. Баскетбол. Тренер, который в меня поверил. Я почти в сборную Союза попал. Почти. Колено порвал — и всё, карьере конец. Но даже так, спорт меня сделал человеком. Всякое потом было. Но по-человечески, пацанов своих в обиду не давал, наркоту и шпану борзую душил, накосячил, конечно, исправлять надо-то…
Я осекся. Вадим Игоревич молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел тень сомнения он не понимал, о чем я и, наверное, думал о том, что ему рассказывали об этом физруке — странный парень и с головой ку-ку. Как такому доверить сына? Я решил сменить тактику и дожать.
— Твой сын — уникум, — сказал я тихо. — Я таких за всю жизнь троих видел. Один в ЦСКА должен был играть, но отказался ради друга. Второй — я сам. Третий — Сёма. У него рука поставлена так, как у мастеров спорта не стоит. Он сегодня с центра площадки закинул мяч в кольцо, даже не целясь. С центра, Вадим Игорич. Ты понимаешь, что это такое? Да любой профессиональный тренер за такого пацана полжизни отдаст. А ты его в медицинский… Порошки твои производить. Да у него душа не к порошкам лежит. Ты его хоть раз спросил, чего он хочет?
Борзов-старший отвёл взгляд. Молчание затянулось. Я видел, как он переваривает мои слова. Потом он полез во внутренний карман пиджака — я машинально напрягся, но он достал не ствол, а телефон. Видимо, какой-то крутой и дорогой, коробка отливала золотом. Через прозрачный массивный чехол проглядывало изображение надкушенного фрукта. Что?.. Я тряхнул головой, когда я уже устану удивляться причудам этого будущего…
— Он мне написал… — растерянно сказал Вадим Игоревич, щурясь в экран. — Только что… Вы знаете, что он написал? Слушайте.
Он прокашлялся и начал
