что жестокосердие, воинское любопрение, попрание милосердия и лишение жизни творения Божьего презренным железом суть грехи превеликие! И не видать братве Царствия Божьего в посмертии. Отвечаю, я там был и сам видел! Так что время им покаяться.
— Ой, брат, плохи твои дела! — ужаснулся парламентер.
— Не жалуюсь, — отрезал Бьярн. — И не брат ты мне! Потому что людей убивать за деньги плохо и глупо. И по трем ступенькам их водить — тоже.
— Как скажешь, — согласился парламентер, глядя на великана с искренней жалостью. — Ну, ладно, мы тогда на закате подъедем? Тут у барона дело и предъява городу, надо бы сесть и грамотками помериться, у кого длиннее. Чтоб затолковаться не у вас, и не у нас, а посередке… мнэ-э-э…
— На нейтральной территории, — подсказал Бьярн.
— Во! Да, оно самое. Так что вы не буяньте и стрелами не бросайтесь, когда мы подскачем. Наш полковник, ваш «знаменосец», наш барон, ваш советник, попы с честными клятвами и все такое. Может, разойдемся еще без кровищи.
— Передам, — пообещал искупитель.
— Ладно, я тогда к своим… — Казен развернул коня и, спохватившись, крикнул. — А тебе платят то сколько?
— Десять золотых за «боевой» день.
— Врешь, падла!!! — от всей души вырвалось у посланника. — Десятку никому не платят!
— Ты че, остолбень, пасть бескостная, честному слову ровного братана не веришь? — невозмутимо ответствовал искупитель и немедленно же рыкнул с такой силой, что даже конь чуть присел. — Я Бьярн, вашу мать! Кто скажет, что я таких денег не стою!!?
Он звучно плюнул в сторону лагеря и закончил мысль:
— Чтоб я сдох, если вру! Десять золотых и ни монетой меньше! У города много!
Слова у Казена закончились, остались только гримасы и жесты. С их помощью он выразил всю глубину обуревавших посланника мыслей и чувств, затем поскакал обратно.
— А ничего, что… — Елена умолкла, внимательно глядя в спину скачущего парламентера.
— Ничего, — скупо улыбнулся Бьярн в обвислые усы.
— Это не грех? — еще тише спросила женщина. Марьядек спрашивать не стал, очень старательно глядя в противоположную сторону
— Ну… все мы сдохнем когда-нибудь, — пробасил искупитель. — По воле Божьей. А соврать лжецу и подонку — грех, но грех, надеюсь, умеренный.
— Ну, как-то все-таки… — Елена умолкла, подумав, что в сложившихся обстоятельствах не ей судить божьего слугу.
— Хель, это Казен «Три ступеньки», — очень серьезно, уже без тени прежней иронии вымолвил Бьярн. — А знаешь, откуда пошло сие занимательное прозвище?
— Догадываюсь, — поджала губы лекарка из тюрьмы Мильвесса. — Три ступени на виселицу?
— Верно, — кивнул рыцарь. — Очень любит вешать женщин. Но это потом.
В первое мгновение лекарка не поняла, что это за «потом». Когда поняла, стиснула кулаки до боли в суставах.
— И я так думаю, соврать этакой гниде ради чего-то хорошего — грех, который Пантократор может чуточку и простить, — предположил вслух Бьярн. — Пусть думают, что город купается в золоте и тут за стенами сплошные бронелобы в железе по макушку. Может, удастся перекупить.
Искупитель прижал к сердцу перекрестие меча и закатил глаза, наверное, молясь про себя.
— А цирк то продолжается, — вполголоса сообщил Марьядек, показывая на Дьедонне, который вылез на площадку «заплатки» ближе к соседней башне — «баронскому уду». Наверное, подниматься на собственно башню Кост не рискнул, потому что был похмелен и багрово-черен, как свекла.
Рыцарь раскаявшийся и рыцарь действующий друг друга взаимно не любили и очень плохо переносили, но старались как бы не замечать, понимая, что если дойдет до конфронтации легендарных особ, то чья возьмет — вопрос открытый и неоднозначный. При этом оба потихоньку соперничали. Если Дьедонне организовывал дебош и драку, Бьярн через день-два непременно устраивал яркую проповедь о грехах и достойной жизни. Когда барон адово сквернословил, искупитель становился подчеркнуто вежлив и постным голосом толкал речи о том, что не видать счастья в посмертии бранящемуся.
Кажется, видя столь яркий перфоманс Бьярна, Кост не утерпел. За ним торопился оруженосец-студент.
Забравшись на стену, Дьедонне влез на бруствер, перевел дух, громко, протяжно рыгнул. Покачал бычьей головой, вздохнул так, будто налетел порыв сильного ветра.
— Подержи-ка, — он протянул меч скубенту и, не чинясь, стал развязывать гульфик. Гульфик был красивый, трехцветный, и крепился к штанинам на десятке шнурков. Все их Барон кропотливо и последовательно распутывал опухшими от пьянства пальцами без колец.
А если приспичит? — подумала рыжеволосая, увлеченная зрелищем, которое поражало сразу и глупой неуместностью, и неожиданностью.
Нет, в самом деле, а если прижмет, что тогда?..
Барон справился со всеми завязками, откинул цветной клапан. С поправкой на фоновый шум города и округи можно сказать, что наступила гробовая тишина. И обороняющиеся, и осаждающие внимательно следили за Дьедонне. Кост, по прежнему не торопясь, очень обстоятельно разворошил портки. Извлек. Послышалось шумное журчание, как из сточной трубы в ливень. Барон зажмурился от удовольствия, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Он им что, радугу показать хочет? — пробормотал Бьярн.
— А не отстрелят? — тихонько спросила лекарка. У злодеев хватало и луков, и арбалетов, а барон находился в пределах досягаемости метального оружия.
— Не должны бы, — рассудил Марьядек. — Пока что время ругаться и оскорблять друг друга. Вот потом да, этак за щитом только развлекаться.
Журчание все продолжалось. Кост удовлетворенно вздыхал. Скубент маялся, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди длинный граненый лом обеими руками. Кто-то на стене предложил пари — он прочтет молитву, а «толстый» еще не закончит, когда прозвучит завершающее «… и благослови нас испытаниями». Спор был немедленно принят. За стеной реагировали точно так же.
— Матерый человечище, — донеслось с нижнего яруса.
Наконец закончилось. Барон с блаженной физиономией откинул голову, отряхнул и помахал из стороны в сторону, наслаждаясь тем, как освежает ветерок и согревает теплое солнышко. Затем действия начали развиваться в обратном порядке — накинуть гульфик, завязать шнурки, которых не стало меньше. На стене оживленно заспорили, какую каплю в контексте заключенных пари можно считать последней, со стороны осаждающих заорали: «Ссыкун!», «Че так слабо то⁈», «А у моего то мужика побольше будет!» и прочие оригинальные комментарии.
Барон с великолепным пренебрежением игнорировал хамскую критику и, не торопясь, завершил сложную шнуровочную операцию. Оба лагеря замерли вновь, чувствуя, что эта история еще далека от финала. Так и вышло. Кост высморкался, глянул поистине императорским взглядом на пейзаж и выдал чудовищный по громкости вопль:
— БЫЫЫЫЫЫЫДЛЫЫЫЫЫЫЫ!!!
Эхо разбежалось от стены, мимо башен, ушло далее. Кост повернул голову и прижал мощную ладонь к уху, расплющенному и перебитому в блин. Вслушался в эхо и, убедившись в правильной акустике, кивнул сам себе, удовлетворенно хмыкнув.
Елена затаила дыхание, понимая, что настало
