мне вся эта… бодяга. Как-то странно всё. Вы не находите?
— Что странного, — пробурчал он, недовольный, что я усомнился в достигнутых успехах. — Жульман расклад хочет дать. При понятых, всё красиво. Сотрудничество со следствием, потом себе приговор смягчит. В суде зачтется. Нормально всё.
— Нет, ну смотрите, — не отставал я. — Он даже не назвался. Мы до сих пор не установили его личность.
— Да запросы уже сделаны, — отмахнулся Степаныч. — По регионам фотку и дактокарты разослали. И так бы установили. Всё нормально. Не лезь, Фомин. Сейчас он сам всё расскажет. Вот увидишь, я тридцать лет в УГРО.
— Он, по-моему, хочет убежать, — всё-таки добавил я. — План у него такой.
Степаныч усмехнулся.
— С чего ты взял? А мы для чего? Мы же оперативники. Мы тебе не работники столовой номер пять. От нас хрен сбежишь.
Он кивнул в сторону конвоиров, а я добавил:
— Я бы, конечно, усилил сопровождение.
— Ой, Фомин, — отмахнулся Румянцев. — Усилил бы он. Паранойя у тебя откуда такая? Ясное дело, опера с ними поедут. Да и он прикован уже к сержанту.
Я понял, что никакие мои аргументы сегодня до него просто не долетят.
— Тогда я с вами тоже поеду.
— Ты мусорку уже нашёл? — прищурился Степаныч.
— Почти, — слукавил я. — Мусоровоз скоро будет. Но я с вами всё-таки съезжу.
— Ладно, а то ведь не отцепишься…
— Давайте уже выдвигаться, — прогундосил комитетский следак. — У меня после обеда люди по другому делу вызваны.
— По машинам, — скомандовал Степаныч.
* * *
Мы загрузились в служебные авто, двинулись. Подъехали снова к дому Проскурина Петра Фёдоровича.
Выгрузились перед домом. Сотрудник конвойной службы шёл пристёгнутым к задержанному. Наручниками — рука к руке. Рядом опера, чуть впереди Степаныч, чуть позади — я.
— Иби, посмотри обстановку, — сказал я. — Проверь, нет ли опасности.
— Опасность отсутствует, — ответила она. — Кстати, Егор. Угнанный грузовик на шесть часов.
— Что? — не понял я.
— Мусоровоз. Вот он. Сзади нас. Госномер совпадает.
— Ого! — я обернулся, и в это время послышался рев мотора.
— Осторожно! — крикнула Иби.
Мусоровоз вылетел на обочину на бешеной скорости. Опера шарахнулись в стороны, рассыпались, чтобы не попасть под колёса. Задержанный замешкался.
Этого хватило.
Грузовик прошёл по нему. Колёсами. Перемолол и пронёсся дальше, оставив конвоира в оцепенении.
На наручниках, на вытянутой руке, у конвойного болталась оторванная кисть задержанного.
— Твою мать! — заорал Степаныч. — За ним!
Но мусоровоз уже снёс дорожный знак, втиснулся в узкую арку, намертво заблокировав проезд и проход. Бока с хрипом прошлись по кирпичу. Машина встала.
Водитель выбил лобовое стекло ногами, выскочил наружу и в секунду просто исчез.
Пока опера метались, искали обход, пытались пролезть под мусоровозом, водителя уже нигде не было видно.
— Твою мать… — Степаныч чиркнул зажигалкой. Она не зажглась. Сигарета в губах дрожала.
Он чиркал снова и снова.
— Твою мать… — повторил он, будто заклинание. — Фомин, дай зажигалку.
Я похлопал себя по карманам.
— Нету. Потерял где-то.
— Твою мать… — снова выдохнул он. Потом посмотрел на меня. — Ты был прав, Фомин. Это даже не побег, это вообще… просто кабздец.
Я хмыкнул.
— Зато мусоровоз нашли.
* * *
Уже поздно вечером я зашёл в кабинет к Степанычу. Тот, устало откинувшись в кресле, курил.
— Вы бы хоть окно открыли, — сказал я.
Подошёл и сам открыл ему форточку.
— А? Что… — опомнился он. — Я и не заметил, как ты зашёл.
Я постоял, посмотрел на него.
— А говорили, дело плёвое, простое, — покачал я головой. — А вон как вышло. Мёртвый генерал, мёртвый киллер. И ещё один убийца в бегах, тот, что раскатал нашего задержанного мусоровозом в фарш.
— Ой, не сыпь мне… — поморщился Степаныч. — Не ссы на рану, Фомин.
Он махнул рукой. Пепел с сигареты упал на стол. Он тут же дунул, чтобы не прожечь столешницу.
— Ну что, — спросил я. — Закрепите меня за оперативным сопровождением этого дела теперь?
— Дело забирает главк, — хмуро сказал он. — Не само дело, а работу по нему, оперативно-розыскную. Сам материал в Следственном комитете.
Он почесал затылок.
— Знаешь, что меня настораживает, Фомин?
— Что?
— Что мне никто из начальства до сих пор втык не дал за такой провал.
— Так это же хорошо, — сказал я.
— Хорошо, да не очень, — буркнул он. — Что-то тут нечисто. Ох, чувствую, турнут меня на пенсию. Турнут, Фомин.
— А что в этом плохого? — удивился я. — Нервы целее будут. На работу ходить не надо. Опять же таки рыбалка, банька, пивко и сериалы по телеку. Кинотеатр себе подключите, наконец, смотреть — не пересмотреть. Не жизнь, а сказка.
— Нет, Фомин, — отрезал он. — Я живу, пока хожу на работу. А дома я загнусь. Ну или сопьюсь к хренам.
Он помолчал, а я, немного подождав, всё-таки нарушил тишину:
— Но всё же… я бы так, неофициально, занялся этим делом.
— И какой тебе резон? — нахмурился он.
— Ну, например, чтобы вас на пенсию не турнули, — сказал я. — Раз вы ещё всё-таки пожить хотите.
— Стебешь, Фомин?
— Никак нет, — ответил я. — Только я стал оперативником на земле, как вас на пенсию. Мне это зачем? Мне другого начальника не надо. Меня всё устраивает.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Так что давайте работать, Владимир Степанович.
— Ладно… — протянул тот, — давай, Фомин. Только аккуратней, на рожон не лезь. И вообще… по тебе сегодня звонили.
Я насторожился:
— Кто?
Он отвёл взгляд.
— Не твоего ума дело. Этого я сказать не могу. Звонили и звонили, жёваный протокол…
— Здрасьте, забор покрасьте, — хмыкнул я. — Вам звонят за меня, спрашивают, а вы даже сказать ничего не можете.
— Могу сказать одно, — буркнул он. — Это из силового ведомства. Так что не бандюки какие-то. Ты это… не передёргивай. Всё, иди, работай. И так мне тошно.
Он вытащил ещё одну сигарету, закурил.
— Егор, — сказала Иби. — Я провела визуальный анализ, у Румянцева выраженные признаки стресса и начинающейся депрессии.
