ветвями вселенских древ и увидел привычный пейзаж: окутанное облаками и туманом каменное плато. Все уже собрались, рассевшись полукругом перед трибуной Отца.
Всего тридцать шесть богов. Пределы сил каждого неизвестны, потому что у нас не принято соперничать друг с другом и враждовать. Отец держит нас в узде, определяя лишь рамки нашей иллюзорной свободы. К слову, о свободе…
Сегодня Отец явится к нам, чтобы раскрыть частицу первой силы и объявить о своём решении, которое давно уже ни для кого не секрет. Он хочет освободить людей. Дать им гораздо больше свободы, чем нам, его первым детям.
Ничего удивительного в том, что мнение богов разделилось. Помимо тех, кто всецело и всегда поддерживал Отца, будто любимчики, лизоблюды, пресмыкающиеся перед всесильным родителем, была и сплочённая часть противников этого решения. Ничего, кроме как высказаться против, мы и не могли. Отец непременно выслушает нас и всё равно сделает так, как хочет. Мы практически полностью в его власти.
И вот он вышел к нам. Явился из пустоты, той, что когда-то составляла основу для мироздания. Три коротких проблеска и вот частица первой силы полыхнула перед нами. Она будет гореть, пока Отец говорит.
Никаких звуков и жестикуляций, мы и так прекрасно понимаем друг друга в отличие от людей.
Отец хочет дать роду людскому настолько безграничную свободу, что это может привести к их самоуничтожению. Вот о чём недовольно обменивались некоторые мои братья и сёстры. Дело не в зависти к их великой свободе, а в опасениях. Отец ограничивает нас, подразумевая разрушительные последствия нашей вражды или дружбы, пусть мы все его дети, однако…
Для чего он обрекает на все эти страдания людей? Они не просто его младшие дети. Они наши младшие братья и сёстры. И признаться, я испытываю к ним такие же тёплые чувства, как и к своим более могущественным сородичам.
И вот несогласные выступают одновременно против Отца. Только лишь своим мнением, все одновременно — Отец успевает услышать и понять каждого. Однако я молчу.
Он знает, что я тоже не согласен, но не понимает, почему я остаюсь в покое.
Я считаю, что нет смысла что-то выражать Отцу, если это ни на что не повлияет. Нет…
Нужно действовать.
Я срываюсь с места словно ветер. У меня нет желания кому-то навредить здесь и тем более Отцу. Будь его воля, он бы стёр меня навсегда даже из памяти моих братьев и сестёр. Кто знает, может, нас и было когда-то больше?
Однако он так не поступил. Либо был слишком милостив, либо я смог удивить всесильного Отца.
Моя сущность коснулась частицы первой силы, и этого касания хватило, чтобы сработали законы, придуманные Отцом и залитые в начале времён в прочное основание, неуязвимое даже для него самого (не раз я думал, что один лишь этот факт делает его уже несовершенным и не всесильным, таким же, как и мы).
Я устремился вниз. Я пал, но принёс свет людям.
* * *
Казалось, что все мышцы свело судорогой и вот-вот моё прокачанное тело отъедет в мир иной. Хотя… Где тогда я был минутой ранее? Будто смотрел какой-то ролик на тройной перемотке.
Я пришёл в себя на холодном полу в светлом белокаменном зале с обелиском. Узнать бывшие руины храма было трудно. Много белых ламп и света, всё аккуратное и узорчатое, прямо как на той террасе, где меня встретил бородатый образ Сталрока.
Неизвестные послушники в чёрном уже покинули зал. А обелиск, кажется, наполнился ещё большей силой и сиял, будто наблюдая за мной. И так понятно, что с ним можно говорить, функционал всё тот же.
Интересно, зачем здесь вообще было собирать толпу слуг в капюшонах? Наверняка именно они умышленно принесли жертву Сталроку. Сам себе он ведь не может что-то жертвовать? А я бы по своей воле не захотел.
— Ну и что это было? Что ты сделал? — хрипло спросил я, потирая ноющую шею.
Силы возвращались быстро, но совсем не так, как хотелось. Оставалось ощущение, будто я провалялся в храме в каком-то энергозатратном анабиозе не один день.
— Я принёс вам свет, — ответил Сталрок своим привычным, почти бесцветным голосом. — Магия, которую вы уже давно развиваете по собственному усмотрению, — мой дар. Не сама сила, но доступ к ней.
— Даже так? — я хмыкнул и пожал плечами, на этот раз без всякой показной бравады. — Тоже мне, откровения. Я вот куда сильнее удивился, когда узнал, что сиквел очень полюбившегося мне фильма отменили. А было это в прошлой жизни. В мире таком, какой тебе и не снился.
— Твой мир мне недоступен, — спокойно ответил он. — Мне не нужно твоё удивление.
— Тогда зачем всё это представление? — я развёл руками. — Хочешь сказать, что ты такой хороший и добрый, дал людям могущество, а теперь тебе нужно вернуть долг всем миром? Знал бы ты, о великий Сталрок, — продолжил я с откровенной издёвкой, — сколько мифологий про богов и каких только историй я повидал в своём мире. Всё это уже до зевоты банально. Пантеон будто греческий, ты падший, словно Люцифер. Принёс людям огонь, как Прометей. В итоге ни хороший, ни плохой.
— Видимо, твой мир куда богаче нашего, и людей таких как ты там больше, — предположил Сталрок.
— Может быть. Ты мог бы показать мне всё что угодно через видения. Вряд ли я когда-нибудь узнаю правду.
— Только с тобой я говорю, напрямую предаваясь людскому образу мыслей, — спокойно сказал Сталрок. — Многое я не могу тебе показать, потому что сам не видел этого, но знаю, как было. Отец покинул нас, после моего поступка. Мы стали свободными полностью, и уже после этого мои братья и сёстры чаще стали вмешиваться в дела смертных. Потом были войны и смерти. Не только людские — это слишком ожидаемо — среди богов тоже. Оставшись последним среди Его детей, будучи первым среди павших, а пали со временем все, я осознал истину: рано или поздно со свободой, данной Отцом и с могуществом, подаренным мной, люди себя уничтожат. Тогда и смысл моего существования попросту пропадёт.
— А как же зверушки и цветочки? — иронично спросил я, всё ещё отказываясь верить. — Хочешь сказать, что Отец всего и вся ошибался?
— Если нет разума, осмысливающего мир, — ответил Сталрок, явно поняв, о чём я, — то нет и смысла во всём сущем. Чего хотел Отец, никому не ведомо. И понять это невозможно. Возможно, всего, чего он хотел, он уже добился.
— Это всё, конечно, прекрасно, — я выдохнул и посмотрел прямо на него, —
