на Амуре и Уссури — удвоены, без объявления. Это сделал лично Селиванов — с минимумом бумажной возни, под видом обыкновенной летней практики казачьих сотен.
Дополнительные помещения для войск — в Хабаровске мы освободили два больших склада на пристани, провели в них элементарное обустройство (нары, печки), и теперь у меня была дополнительная казарменная ёмкость на полк. В Благовещенске — Грибский, по моему запросу, договорился с городской управой о временном переоборудовании двух гимназий и одного купеческого особняка — на случай, если придётся срочно размещать прибывающие части.
Летние сборы казачьих сотен — объявлены, под обыкновенным предлогом, и идут плавно. У Линевича в Никольск-Уссурийском — две сотни уже на сборе, с двадцать пятого мая. У атамана Уссурийского войска — три сотни. На Амуре, у атамана Покровского округа войскового старшины Чубаря — две сотни. Чубарь, между прочим, прислал мне частное письмо, в котором сообщал, что школа для девочек в Покровке начинается осенью, в особом помещении, выделенном местным купцом по имени Громов. Учительница нашлась — выпускница хабаровской женской прогимназии, по фамилии, не буду в скобках, дочь местного псаломщика, готова приехать в августе. Это, по справедливости, в моих делах за две недели было — не самое крупное, но самое тёплое. Я положил Чубаря Луку Тарасовича в особый список, в голове, под пометкой «свой человек по делу».
Оперативный план Селиванова — переписан набело со всеми моими и его поправками, прошит, подписан мной и Селивановым, лежит в железном шкафу штаба под двумя замками. Копия — у меня в кабинете, в верхнем ящике стола, рядом с пакетом Куропаткина.
Чичагов в этом списке имел отдельную важность. Чичагов был — недостающим звеном по моей южной — морской — части. Все мои предыдущие приготовления касались Маньчжурии, Амура, Уссури. Никольск-Уссурийского, Благовещенска, Хабаровска. Это было — не вся карта. Вторая половина карты — Владивосток, Уссурийский залив, Корея — у меня была сейчас почти не охвачена. И эту часть мог закрыть только Чичагов.
Поэтому я ждал его с особенным вниманием.
Восьмого июня — седьмого, как Чичагов писал, не получилось, его задержал шторм в Татарском проливе на пути из Владивостока в Хабаровск — вечером в восьмом часу к моему дому подъехал тарантас, и в гостиной у меня появился человек, какого я ещё не видел.
Чичагов был — высокий, худощавый, очень прямой в осанке, лет под пятьдесят. Лицо у него было — узкое, благородное, с тонким орлиным носом, с серо-голубыми, очень внимательными глазами, с короткой, аккуратно подстриженной русой бородой. Военный мундир сидел на нём — как у людей Пажеского корпуса, с особенной выправкой, без всякой мужицкой грубости. Голос — мягкий, спокойный, с лёгкой петербургской интонацией. Если у Селиванова было — лицо служаки-кадровика, у Зарубина — кадровика-полковника, у Грибского — лицо военно-административной выправки, у Линевича — простое лицо старого приятеля, то у Чичагова было лицо — петербургского интеллигента, по случайности оказавшегося военным.
Я к нему вышел в гостиную в обыкновенном будничном кителе, без шпаги. Чичагов поклонился мне ровно так, как офицеру старшему в чине положено, но по-человечески, без подобострастия.
— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Простите, что задержался.
— Здравствуйте, Николай Михайлович. Шторм в проливе — не ваша вина.
— Совершенно верно. Однако я ехал и волновался, что заставляю Вас ждать.
Я хохотнул. Он улыбнулся мне — короткой, скромной улыбкой человека, привыкшего обмениваться вежливостями без всякого внутреннего напряжения.
— Прошу к столу. Артемий, принимай гостя.
За ужином — простой, рисовый суп, рябчики на гарнире, варенье с белым хлебом — мы разговаривали о пустяках. О дороге, о владивостокском обществе, о том, что в Татарском проливе в первой декаде июня обыкновенно случаются последние весенние шторма, после чего открывается лето. О профессоре Позднееве из Восточного института — он, оказывается, недавно вернулся из поездки в Японию, привёз новые материалы, и Чичагов с ним лично виделся накануне отъезда. О моём здоровье — Чичагов ненавязчиво осведомился, я ему столь же ненавязчиво ответил, что чувствую себя гораздо лучше, чем месяц назад. Всё это было — обыкновенный светский разговор, в котором мы оба прощупывали друг друга.
После ужина я предложил перейти в кабинет. Артемий принёс туда чай и тонкие сухарики — ничего больше. Мы сели в кресла друг напротив друга. Чичагов отказался от папиросы, я её не предлагал. Он пил чай, я пил чай. Между нами стояла лампа под зелёным абажуром.
— Николай Михайлович, — начал я. — Я Вас вытащил из Владивостока для серьёзного разговора. Не для отчёта.
— Я это понял из Вашего письма, ваше высокопревосходительство.
— Тогда — позвольте, я Вам изложу положение.
И я ему изложил — по существу, без предисловий. Что я ожидаю в ближайшие недели крупных событий в Чжили. Что эти события отзовутся в Маньчжурии, и что Маньчжурия — это уже почти моя территория. Что я в течение последнего месяца провёл подготовку округа к этим событиям. Что у меня есть высочайший рескрипт. Что Куропаткин и Витте — мои союзники в Петербурге. Что у меня в Благовещенске стоит Зарубин, у меня в Никольск-Уссурийском стоит Линевич, у меня в Хабаровске стоит Селиванов. И что у меня нет — на сегодняшний день — человека, который у меня стоял бы во Владивостоке.
Чичагов слушал меня молча. У него на лице за всё время моего изложения — а я говорил минут пятнадцать, без перерыва, — не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел на меня. Очень внимательно.
Когда я закончил, он минуту помолчал. Потом сказал:
— Ваше высокопревосходительство. Я Вам признателен за откровенность. И — позвольте мне ответить с такой же откровенностью.
— Прошу.
— Я с Вами полностью.
Я выдохнул. Внутренне.
— Поясните, Николай Михайлович.
— Поясню. Я сам, ваше высокопревосходительство, последние полгода живу с этим ощущением — что мы тут, на Тихом океане, на пороге большого дела. У меня во Владивостоке есть свои сведения, и сведения эти — нехорошие. Японский военно-морской флот в последний год расширяется не по шагам мирного развития, а по шагам подготовки. У меня в порту стоят их корабли — три, четыре в неделю, — и я, простите за прямоту, наблюдаю за их офицерами. Эти офицеры — ведут себя, как люди, готовящиеся к войне. Они скупают карты, они изучают подходы к Владивостоку, они в купеческих лавках расспрашивают о нашей крепости. Это я вижу — и это мои информаторы видят, и об этом у
