И — простите за прямоту — это даже выглядит лучше, чем то, на что я бы решился сам, если бы пришлось.
— Спасибо, Константин Николаевич.
— Если позволите. Распоряжение об эвакуации — кто отдаёт? Я как военный губернатор?
— Нет, Константин Николаевич. Я. Лично. На бланке «приамурский генерал-губернатор», моей подписью, через мою канцелярию. Вы — соисполнитель. Это — вне Вашей формальной ответственности.
Грибский кивнул.
— Хорошо.
Он помолчал. Потом — впервые с моего приезда — улыбнулся. Скупо, углами рта, как Селиванов.
— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я Вас за последний месяц — переоценил.
— Приятно слышать.
— Я думал, Вы — приехали меня контролировать. А Вы — приехали мне помочь. Это разное.
— Я приехал работать, Константин Николаевич. Мы с Вами в одном деле.
— В одном, ваше высокопревосходительство.
Мы пожали друг другу руки. На этот раз — крепче, чем три недели назад.
Я вышел в гостиную. Зарубин стоял у окна, смотрел на улицу.
— Михаил Иванович.
Он обернулся.
— Едем смотреть место для лагеря. Сейчас, с фонарём. Я Вам всё объясню по дороге.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
В тарантасе по дороге я Зарубину рассказал — про эвакуацию, про условия, про роль казачьего наряда, про моё личное участие в день, если день настанет. Зарубин слушал. К концу моего рассказа он сказал:
— Ваше высокопревосходительство. Это — большая работа. Лагерь — это две тысячи саженей колючей проволоки, которой у нас в крае нет. Это — двадцать палаток, которых у меня в полку нет. Это — кухня на четыре тысячи человек, которой у нас в природе нет. Это — суточный наряд в двести штыков. Это — медицинский отряд. Это — водовоз. Это — отхожие места. Это — подвоз дров.
— Михаил Иванович. Я об этом думал. Колючую проволоку и палатки я заказал из Хабаровска и Владивостока ещё неделю назад, по тревожным донесениям. Они в Благовещенск идут — будут к восемнадцатому июня, в худшем случае к двадцатому. Кухню развернёт интендантство, я на это нынче же отдам приказ Якимову. Наряд — Вы. Медицинский отряд — Кречетов в Хабаровске уже знает, готовит на два варианта: либо в Хабаровск, либо в Благовещенск. Я ему телеграфирую — и он у меня послезавтра здесь, со своим оборудованием.
— Ваше высокопревосходительство…
— Что, Михаил Иванович?
— Простите. Вы это — не вчера придумали.
— Не вчера, Михаил Иванович. Это в моих расчётах с самого мая. Я только не хотел про это говорить, пока Грибский не подписал.
Зарубин посмотрел на меня долго и серьёзно. Потом — по-уставному кивнул.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Место мы нашли — за полтора часа поездки. Луг по реке Зее, в двух верстах от Благовещенска, в сторону от китайского берега. Высокий сухой берег, с пологим спуском к воде, защищённый от северных ветров рощей старых лиственниц. Хорошая лесозащитная полоса, которая ещё и от случайной артиллерийской огневой защитит. До города — сорок минут пешего хода, что значит для эвакуации — большое расстояние, а для снабжения — близкое. Идеальное место.
— Михаил Иванович. Завтра утром начинаем разметку. К пятнадцатому июня — палатки, проволока, кухня. К восемнадцатому — пробный сбор. Если Грибский к этому моменту увидит, что лагерь готов к работе, он почувствует себя — не виноватым, не ответственным, а — обеспеченным. И он на эвакуацию пойдёт без сопротивления.
Зарубин ничего не сказал. Только — снова кивнул.
Мы возвратились в Благовещенск к одиннадцати ночи. Я попросил Зарубина оставить меня — у меня были срочные пакеты для отправки в Хабаровск. Зарубин ушёл. Я остался в кабинете гостевой комнаты в доме Грибского — окно выходило на Амур, луна стояла над водой.
Я сел за стол. Достал тетрадь.
Открыл. Написал — последнюю запись за этот день:
«День тридцать второй. Грибский — подписал эвакуацию. Зарубин — начинает разметку. Лагерь — на Зее, в двух верстах. До первого выстрела — 19 дней. Если успеем — у нас не будет резни.»
Закрыл тетрадь. Долго сидел у окна, глядя на луну над Амуром.
И подумал — спокойно, без надрыва, как думают люди, которые делают свою работу:
Если успеем.
Семь букв — а на них лежит сейчас всё.
