сложилось положение, при коем главной угрозой для целостности дороги представляются не регулярные цинские войска, а так называемые „боксёрские“ отряды, проникающие в Маньчжурию из Чжили. Эти отряды, насколько возможно судить по донесениям наших консулов, не имеют единого командования и слабо вооружены — но многочисленны и пользуются поддержкой части местного населения. Нападения с их стороны, по моим прогнозам, наиболее вероятны в июне-июле сего года, в полосе между Харбином и Цицикаром, особенно на железнодорожных мостах и небольших станциях.
Имею честь предложить Вам, ваше высокопревосходительство, рассмотреть со своей стороны вопрос о возможном усилении охранной стражи Общества на этом участке. Считаю своим долгом отметить, что помощь, оказываемая русскими войсками, при всём её военном значении, может оказаться в политическом отношении чувствительной — присутствие большого числа русских регулярных войск на территории Цинской империи, даже в полосе отчуждения, способно вызвать дипломатические осложнения. Усиление же гражданской охраны Общества — не вызывает.
Если Вы найдёте возможным со своей стороны увеличить число штыков в охранной страже к концу июня сего года хотя бы на пятьсот человек — со своей стороны я готов оказать со своими полномочиями полное содействие в их вооружении, обмундировании и обучении на территории моего округа, что позволит избежать необходимости перевозить в Маньчжурию людей, до того не служивших, и сократит время на подготовку.
Засим, ваше высокопревосходительство, остаюсь с искренним и почтительным уважением,
готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.
Хабаровск, 24 мая 1900 года».
Перечитал. Подумал.
Хорошо. На этот раз — конкретное предложение. Не общая благожелательность, а реальная сделка: я тебе помогу набрать пятьсот человек охраны, а ты у себя в Министерстве это санкционируешь. Это, во-первых, реальная польза для КВЖД. Во-вторых, реальная возможность для меня иметь под рукой ещё пятьсот штыков, которые формально подчиняются Витте, но фактически тренируются на моей территории, у моих офицеров. В-третьих — это первый шаг к настоящему сотрудничеству, с конкретным результатом, на который можно ссылаться в дальнейших разговорах.
Я подписал. Свернул. Запечатал.
— Артемий!
— Здесь, ваше высокопревосходительство.
— Это к Соломину. Скажи: лично министру финансов, заказным с уведомлением, как и в прошлый раз. Не телеграфом.
— Слушаюсь.
Артемий взял пакет, ушёл.
Я остался в кабинете. Постоял у окна. Уже начинался полдень. На пристани разгружали ещё одну баржу — на этот раз с лесом, длинные брёвна катились по сходням, грохотали по дощатому настилу.
Я сел в кресло. Достал из ящика тетрадь. Открыл на чистой странице. Подержал перо.
Подумал.
И записал — коротко, как всегда:
«День двенадцатый. Рескрипт получен — шесть из шести. „Помоги Вам Бог“. Витте дал пометку: „единственный трезвый“. Куропаткин — мой союзник, в частной переписке. Безобразов — активизировался, осторожность. Витте — второе письмо ушло, с предложением о пятистах штыках охранной стражи. Время до Благовещенска: 38 дней».
Закрыл. Сунул в ящик.
И подумал — глядя на льва, который смотрел на меня уже совсем по-человечески: ну вот, голубчик. Часть вторая — закрыта. У нас есть круг, есть план, есть деньги, есть рескрипт. Дальше — гроза.
Гроза, я знал, начнётся через месяц с небольшим. У меня было на подготовку — ещё пять, может быть, шесть недель. И за эти недели — нужно было собрать всё, что у меня есть, в один кулак. Чтобы первого июля, когда с того берега полетят снаряды, у меня в Благовещенске стояло не то, что было в моём учебнике истории, а то, что я сам туда, по крупице, по неделе, по решению, выстроил.
Чичагов — седьмого июня. Это первая большая встреча. С ним — нужно говорить долго и подробно. Селиванов — уже мой. Зарубин — уже мой. Грибский — под подпиской. Линевич — за плечом. Куропаткин — поддерживает. Витте — заинтересован.
Если у меня всё это сложится — у меня в июле будет другая страна, чем была в учебнике.
Я встал из кресла. Прошёлся по кабинету. У окна остановился. Хабаровск за окном жил своей обыкновенной жизнью. Соборная площадь, набережная, лавки, телеги, мальчишки с удочками, китайский торговец с тележкой капусты. Город спал и просыпался, не подозревая, что у его генерал-губернатора в верхнем ящике стола лежит пакет с собственноручной припиской государя.
«Помоги Вам Бог».
— Помоги, голубчик, — сказал я тихо. — Я постараюсь.
И пошёл вниз — обедать. У меня сегодня впервые за месяц было ровно по уставу.
Глава 10
Две недели прошли быстро.
Это, в общем, главное, что я могу сказать про последний отрезок мая и первую неделю июня тысяча девятисотого года. Я работал по двенадцать часов в сутки, иногда по четырнадцать, и ложился спать с одной мыслью — что не успел сделать сегодня всего, что должен был. Утром вставал с другой — что и сегодня не успею. Между ними — день, заполненный донесениями, телеграммами, совещаниями, поездками в штаб, инспекциями складов и каких-то ангаров на пристани. Иногда я под вечер сидел в кабинете и думал, что у меня в голове — каша. Из приказов, из имён, из цифр, из расписаний поездов от Иркутска. Я её разгребал по ночам, в тетрадке, которая у меня уже подходила к концу — пора было заводить вторую.
К седьмому июня — дню, на который я ждал Чичагова — у меня по округу было сделано следующее.
Запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске и Никольск-Уссурийском доведены до полной нормы. В Благовещенске Зарубин телеграфировал, что у него к десятому числу будет тоже норма — последняя баржа с патронами шла к нему по Амуру, должна была прибыть на днях. Орудия — два полевых трёхдюймовых и одно шестидюймовое — уже стояли на батареях, под расчётом унтер-офицера Пирогова, обученного при моём начальнике артиллерии полковнике Кодинцове за две недели интенсивных занятий. Кодинцов докладывал мне, что Пирогов — действительно золото, и что расчёты уже стреляют не хуже, чем стрельбой с двухлетней выучки. У меня по этому поводу было приятно на сердце.
Пароходный флот Амурско-Уссурийской флотилии — приведён в готовность. Все семь имеющихся пароходов прошли осмотр механиков, заправлены углем по полной, экипажи на местах. Капитан Замятин с моего «Великого Князя Владимира Александровича» — на нынешнее время был неофициально привлечён к работам по флотилии, как опытный речной судоводитель. Я ему, помимо обыкновенного жалованья, обещал вне очереди представление к чину капитана первого ранга, если он согласится оставаться в Хабаровске на лето. Он согласился.
Пограничные караулы
