— Погодите, — сказал я. — Спешка хороша только когда блох ловят. Сначала нужно глянуть, что там у вас творится. А уж потом решать, как быть.
Татьяна Дмитриевна первой поняла, к чему я клоню.
— Гриша, это опасно, — сказала она испуганно. — Ежели там уже все схвачено…
Я только пожал плечами.
* * *
Извозчик довез нас до двора Степана Михайловича. Татьяну Дмитриевну я там и высадил. Она хотела что-то сказать, но по моему лицу поняла: слов на сегодня и без того достаточно.
— Береги себя, Гриша, — только и сказала она.
— И здесь вы сидите тихо, — ответил я. — Да за мальчишками, пожалуйста, приглядите.
Потом мы с Лоскутовым на том же извозчике покатили дальше, к его амбарам. Уже подступали сумерки. Не доезжая с полверсты, я велел свернуть с дороги и спрятать экипаж за кустами.
— Дальше пешком, — сказал я. — Вы, Ефим Савельевич, оставайтесь тут. Я сперва сам гляну.
Попросил его еще раз описать людей, что должны были охранять территорию, и, когда все было ясно, юркнул в канаву у дороги. Минута, и я уже лежал возле простенького деревянного забора.
То, что увидел внутри, мне совсем не понравилось. Охрану там несли явно не два отставных солдата. Я насчитал пятерых. Морды крепкие, ухватки уверенные, одежда хоть и простая, но у двоих поверх сермяги виднелись ремни с кобурами.
Один стоял у ворот. Еще двое прохаживались между амбарами. Четвертый сидел у входа во двор и курил. Пятый крутился возле сушильни. И держались они так, будто пришли сюда, как хозяева.
Вернулся назад. Лоскутов накинулся с расспросами, и я вывалил ему все как есть.
— Это кто ж такие?.. — выдохнул он. — У меня ж тут Алексей да Дмитрий были, двое отставных солдат.
— А нету ваших солдат, — ответил я тихо. — Есть вот эти. Где ваши, того пока не скажу, не знаю.
Он шагнул вперед, но я сразу ухватил его за рукав.
— Стойте. Сейчас туда лезть бесполезно.
— Да как бесполезно⁈ — зашипел он. — Это ж мой двор!
— На бумаге, может, уже и не ваш, — ответил я. — А если сейчас вломитесь, вас либо пристрелят, либо так обставят, что еще и виноватым останетесь. Я же говорю: грамотно работают черти, не с наскока.
Он сжал кулаки так, что суставы побелели.
— Так и смотреть, как они там хозяйничают?
— Пока да, — сказал я. — А потом думать. В десять утра приезжайте к Степану Михайловичу. Может, к тому времени что и выясним.
Он уставился на меня, будто хотел еще поспорить, но потом только махнул рукой.
— В десять буду.
— Добре.
Назад к Михалычу я вернулся, когда солнце уже окончательно село. Мои бойцы еще не спали, а сидели под навесом во дворе и о чем-то трепались. Стоило мне войти, как все пятеро уставились на меня. Даже Васятка притих.
— Ну? — первым не выдержал Даня. — Чего там?
— Дело есть, парни.
— А баня? — тревожно спросил Васятка.
— Гришата, тебе задание особой сложности, — серьезно сказал я.
— Слухаю, — вытянул шею казачонок.
— Ведешь Васятку в баню и мылишь ему холку, пока не замычит.
— Э-э… чо это, чо это? — перепугался Васятка.
— А теперь без шуток, — оборвал я. — Гришата с Васяткой остаются здесь. Следите за нашим добром. В баню и вправду сходить можете. Мы, скорее всего, вернемся только к рассвету. Ленька, Даня, Сема, вы со мной. Готовьте лошадей, выезжаем через десять минут. Пойдем сперва шагом, внимания привлекать не надо. Из Пятигорска будем выбираться козьими тропами, знаю пару мест.
— Добре, — спокойно отозвался Ленька.
Парни без лишнего шума начали собираться. Гришата с Васяткой тоже поняли, что с расспросами пока лучше не лезть.
* * *
Мы сидели в кромешной темноте вдвоем с Ленькой. Дежневых я оставил за городом. Пятигорск объехали почти по кругу и, уже по направлению на Георгиевск, спрятали коней вместе с братцами. А сами с Ленькой сделали быстрый бросок к захваченному двору Лоскутова.
Перед выходом мы переоделись в оборванцев. Я натянул старый засаленный армяк, сбитые сапоги и картуз с надорванным козырьком. Ленька выглядел не лучше. В таком виде мы со стороны походили не на казаков, а на двух шнырей, трущихся возле базара. Именно то, что и требовалось.
Двор жил своей жизнью. У ворот маячила тень с ружьем. Еще двое лениво бродили между амбарами, у каждого в руке тусклая масляная лампа. Иногда они перекликались, но расслабленными не выглядели. Люди понимали, зачем их сюда поставили.
— Ждем, — шепнул я Леньке. — Нам нужен язык.
Он молча кивнул.
Ждать пришлось долго. Ноги начали затекать, комары одолели, спасу нет. Но наконец один из сторожей отделился от ворот и двинул за угол забора. Видать, по нужде. Ружье он закинул на ремне за спину и шел не спеша.
Я тронул Леньку за рукав.
Из темноты я вынырнул к нему за спину и сразу приставил кинжал к горлу.
— Тихо, — прошептал в самое ухо. — Дернешься или пикнешь — карачун к тебе сразу и придет.
Он мигом обмяк. Ленька сунул ему в рот кляп, я заломил руки назад, стянул веревкой. Потом, подхватив его с двух сторон, мы поволокли пленника по канаве к Подкумку. Там, под крутым берегом, шум воды был нам только на руку. Место поганое, сырое, но для такого дела в самый раз.
Когда я выдернул кляп, тот сперва закашлялся, потом попытался плюнуть мне в лицо, но попал себе же на грудь.
— Ну что, — сказал я тихо. — Сам говорить станешь или помочь?
Лицо в темноте видно было плохо, но мне оно и не особенно требовалось.
— Пошел ты… — прохрипел он.
Я подвел острие кинжала к его глазу и чуть надавил.
— Может, левый глаз у тебя лишний? Думается, и правого тебе за глаза хватит. Кто хозяин двора?
— Аркадий Аркадьевич, — буркнул он наконец, уже заметно испуганнее. — Лианозов.
Я и так это знал, но один момент хотелось прояснить.
— Ты, дружок, раньше, кажется, на базаре крутился, — сказал я. — Под Мишкой Колесом ходил?
Тут он дрогнул. Даже в темноте было видно, как забегали глаза.
— Не знаю никакого…
— Врать не надо, — оборвал я. — Я Колесо давно примечал. И кодлу его тоже. Ты из его бывших. А теперь чего?
Он шумно втянул воздух.
— Были дела с Мишкой, — пробормотал. — Но уже несколько месяцев на купца работаем. Нас Аркадий Аркадьевич сюда поставил. Сказали, теперь это его амбары. Купил, мол, все как есть. Даже стряпчий сегодня тут бывал.
— А где сам Лианозов?
— В усадьбе своей. Где ж ему еще быть? По Георгиевской дороге. Семью всю вчера к брату в Георгиевск отправил. Сам нервничал шибко, ругался на всех. С ним охрана из шестерых наших. И еще два его волкодава, что от купца ни на шаг не отходят.
Вот теперь все вставало на места. Пока Лоскутова целый день держали у Самойлова двора, его предприятие, по всей видимости, уже меняло хозяина на вполне «законных» основаниях.
— А прежних сторожей куда дели?
— Одного напоили и отослали, — пробормотал тот. — Второму в морду дали да в канаву скинули. Но живы, кажись. Так Аркадий Аркадьевич велел.
Это уже было хоть что-то.
Я задал еще пару вопросов, но ничего нового не услышал. Пленник понял, что выложил достаточно, и сразу заныл:
— Слышь, малой… Я ж все сказал. Отпусти. Мне за это дело толком и не платили. Я просто стоял и никого не трогал…
Я глянул на него и вздохнул. Отпускать его было нельзя. Такой все языком растреплет как пить дать или его разговорят быстро. А там уже недолго и нас вычислить.
Выбора, выходит, опять не оставалось.
— Ленька, — тихо сказал я. — Отвернись.
Он чуть помедлил, но послушался.
Мужик сразу понял, к чему идет. Но сделать ничего не успел. Кинжал стремительно вошел ему под сердце. Варнак выгнулся, поскреб ногами по земле и обмяк.
Я воткнул кинжал в землю, чтобы очистить от крови и на пару секунд просто опустился на корточки, слушая, как журчит Подкумок.
Удовольствия такие минуты не доставляли. Может, он и был душегубом, а может, обычным щипачом, которого к более грязному делу пристегнули. Но сейчас это уже ничего не меняло.
