— Вот те на… — пробормотал он. — А я-то чуял: с постояльцем моим что-то неладно.
— Что за постоялец? — спросил я.
Ответить он не успел.
С галереи, тяжело ступая, спустился крепкий мужчина лет под пятьдесят, в хорошем сюртуке, с окладистой бородой и усталыми глазами.
Татьяна Дмитриевна чуть подалась вперед и тихо сказала:
— Да это же Ефим Савельич Лоскутов.
Купец, стало быть, не из последних, раз Тетерева его знает. Он подошел ближе.
— Доброго дня, — кивнул он нам. — Чего это у тебя, Артемий Львович, глаза такие, будто покойника увидал?
— Да вот, Ефим Савельич, ключ принесли от седьмого номера. Нашли, говорят, на дороге. Я теперь и сам не знаю, что думать.
Лоскутов глянул на меня, потом на Татьяну Дмитриевну, потом на ключ.
— Где нашли? — спросил он.
— На дороге к Пятигорску, — ответил я. — Сумка в кустах висела. Кожа хорошая, ремень за ветку зацепился. Внутри бумаги, ножик, огниво. И вот это.
Купец шумно выдохнул через нос.
— Господи, — проговорил он. — Значит, не померещилось мне.
— А в чем дело? — спросила Татьяна Дмитриевна.
Лоскутов перевел взгляд на нее, узнал, видно, и поклонился.
— Доброго здравия, Татьяна Дмитриевна. Простите, не до церемоний нынче. Я с утра тут маюсь как раз из-за седьмого номера. Ждал человека, очень мне нужного.
Он снова посмотрел на меня и будто спохватился.
— Постой… а вы кто будете?
Татьяна Дмитриевна ответила раньше меня:
— Это Григорий Прохоров.
У купца дрогнули губы, а потом он расплылся в улыбке.
— Прохоров? Григорий Матвеевич?
— Ну, я.
Он шагнул ко мне так быстро, что я даже напрягся. Но Лоскутов просто схватил меня за руку обеими ладонями.
— Спаси Христос тебя, казачонок, — сказал он глухо. — За дочь мою, за Дуняшу. Я тебя, который месяц сыскать не могу.
Я сразу вспомнил ту перепуганную девчонку в возке, ее дрожащий голос и то, как она сквозь слезы пыталась сказать что-то про батюшку купца.
— Да будет вам, — пробормотал я. — Жива и слава Богу.
— Жива, — кивнул он. — Только если б не ты… Я же искал тебя. Сперва одно говорили, потом другое. Имя твое толком не сразу узнал. Уже собирался сам в Волынскую ехать, благодарить честь по чести. А тут вона как вышло. Да еще это…
Я сразу насторожился.
— Что-то случилось?
Лоскутов полез за пазуху, вытащил сложенную вчетверо записку и протянул мне. На ней было выведено неровным почерком:
«Если хотите знать, кто похитил вашу дочь и зачем, то приходите ко двору Самойлова в номер 7, 19 мая в час после полудни. Разговор без лишних ушей».
Я перечитал еще раз и поднял на него взгляд.
— Вот, — угрюмо сказал Лоскутов. — Два дня назад мальчишка принес. Я сперва не поверил, но внутри свербит и не отпускает. Дело-то не шуточное. С утра я здесь у Артемия Львовича. Даже номер снял, чтобы не болтаться без толку. Жду, жду… А он мне и говорит: номер и вправду снимал какой-то Алексей Петрович Капустин, с виду чиновник. Только два дня назад тот отбыл по делам и с тех пор его не видали.
Я коротко кивнул. Это было похоже на правду.
— Не приходил, значит?
— Будто сквозь землю провалился, — ответил вместо него Самойлов. — Заселился один. Нервный был, головой по сторонам вертел, словно чего-то боялся. А поутру уехал на извозчике. И вот теперь вы с ключом…
Лоскутов шумно втянул воздух.
— Так, может, в комнате еще что осталось?
— Ну, коли так, давайте вместе поглядим, — ответил Самойлов. — Мы без постояльцев в номера не лезем, но тут и вправду дело особое.
Мы поднялись на галерею по скрипучей лестнице. У двери седьмого номера я остановился и еще раз глянул на ключ. Замок легко щелкнул.
Дверь открылась внутрь со скрипом. В нос сразу ударил запах горелой бумаги, табака и еще чего-то, кислого, едкого.
Комнатенка была простая: кровать у стены, стол, лавка, умывальник в углу. Но взгляд сразу цеплялся не за это, а за беспорядок. Матрас сполз набок, одеяло скомкано, стул опрокинут. На полу темнели грязные следы. В тазу чернела размокшая каша из обгорелой бумаги.
— Ох, батюшки… — выдохнул Лоскутов.
Я шагнул внутрь. Сразу глянул на окно, заперто изнутри. Под кроватью пусто. На столе огарок свечи, бутылка, пустая кружка.
— Пока ничего не трогайте, — сказал я через плечо.
Самойлов за спиной нервно засопел, но спорить не стал.
Я присел у таза и кончиком ножа начал осторожно ворошить жженую бумагу. Жгли ее, похоже, в спешке. Кто-то очень хотел уничтожить следы, но то ли не успел, то ли не проверил. Среди мокрой черноты мне попался смятый комок. Я подцепил его и развернул на столе, лист оказался не до конца прогоревшим сожженным.
— Что там? — спросил Лоскутов.
Я молчал, пока не разобрал хотя бы одну строку.
Наконец удалось прочесть обрывок:
«…девку привезти в усадьбу Лианоз…»
— Лианозов? — почти выплюнула Татьяна Дмитриевна ненавистную фамилию…
Глава 15
Рейдерский захват
Ефим Савельевич сразу подобрался, едва Татьяна Дмитриевна произнесла фамилию известного в городе купца. По ее словам, Лианозову удивительно везло на чужие беды. Особенно на те, после которых какое-нибудь доходное дело быстро переходило в его руки.
Вот хотя бы Василий Александрович Тетерев. Пропал вместе с сыном и, как назло, именно перед этим занял у Лианозова крупную сумму. Жене о долге не сказал ни слова. Уже после его гибели всплыли бумаги, расписка, набежавшие проценты, да еще все оформлено у стряпчего так, что и не подкопаешься. А дальше явился сам Лианозов, весь из себя участливый, спокойный, с правильными словами.
Мол, времена тяжелые, вдове одной такое дело не потянуть. Лавку и товар он, так и быть, возьмет на себя, долг простит, а Татьяне Дмитриевне останется дом, немного денег, и живите себе тихо, без тяжб и хлопот. По сути же он почти задарма прибрал к рукам дело, которое Тетерев пятнадцать лет поднимал.
И чем больше я теперь на это смотрел со стороны, тем сильнее понимал: один случай еще можно списать на несчастье. Два — на странное совпадение. Но когда таких совпадений набирается целый возок, тут уже либо Господь решил одного купца над всеми прочими возвысить, либо кто-то очень ловко ему дорогу расчищает. А может, и сам он этим занимается.
Пока мы ехали по Пятигорску, Татьяна Дмитриевна успела вывалить на меня еще с полдюжины похожих историй. У одного купца перед самой сделкой сгорел амбар с товаром. У другого пропал обоз. У третьего внезапно всплыли старые расписки, о которых домашние слыхом не слыхивали. Одного в суд потащили, другого в долгах утопили, третий не вовремя помер, а Лианозов всякий раз оказывался где-то рядом, всегда с участливым видом и готовым предложением.
Лоскутов оглянулся на двор, потом на лестницу, потом опять на нас.
— Григорий, Татьяна Дмитриевна, — сказал он негромко. — Поднимемся-ка ко мне в номер. Дело, выходит, у нас не простое, раз уж все вот так…
Он не договорил, но и без того было ясно, чью фамилию не захотел произносить вслух.
Потом отвел Самойлова на пару шагов в сторону. Говорили они тихо, но кое-что до меня донеслось.
— … без болтовни мне это, Артемий Львович.
— Да нешто я дитя малое? Слово даю. Ни я, ни люди мои языком трепать не станем.
— И половых своих упреди, а не то шибко поругаемся.
— Упрежу, упрежу, не извольте беспокоиться, Ефим Савельич.
Лоскутов коротко кивнул, и мы поднялись за ним на галерею. Номер у него был не из дешевых, это я отметил сразу. Не роскошь, конечно, но для Самойлова двора, похоже, один из лучших. На столе стоял медный чайник, две чашки. У стены дорожный сундучок, на лавке аккуратно сложены постельные принадлежности, которыми хозяин, видно, пока и не думал пользоваться.
Он прикрыл дверь, набросил щеколду и только тогда выдохнул. Плечи у него как будто даже опустились. Передо мной теперь сидел не важный купец, а отец, которому вдруг снова напомнили, что совсем недавно могли сотворить с его дочкой.
