военный преступник, который, как ни странно, после окончания войны нигде не был пойман, не попал под суд, а английская награда дала ему возможность осесть вначале в Англии, а потом перебраться в Австралию, где его следы потерялись окончательно. Этот человек будучи бургомистром Калинина, или Твери — как он сам называл город — организовывал казни, запретил переход через Волгу и Тверцу по льду. Нарушивших расстреливали там же — по его приказу. Тела расстрелянных не убирали — тоже по его приказу. В городе на момент захвата немцами и назначения Ясинского бургомистром осталось двести пятьдесят евреев. Двести были расстреляны, и Ясинский лично присутствовал на казнях.
И его поймали? В моей истории, которую я знал, он после Калинина был с большим почетом принят в Берлине министром Восточных территорий Альфредом Розенбергом и награжден железным крестом второй степени. Вплоть до самого взятия Берлина эта сволочь активно работала на нацистов.
А здесь ему не удалось уйти?..
— Расстрелять. Как собаку, — бросил Конев.
— Может быть отправить его в Москву? Для суда? — осторожно спросил Кацнельсон.
— Я сказал расстрелять. Без суда и следствия. Прямо тут же, во дворе, — и Конев вернулся к карте.
Я проводил родственника Иосифа Самуиловича взглядом, повернулся к столу. Конев поднял голову от карты, посмотрел на меня тяжело, как-то по орлиному.
— А, артист, — он оглядел меня с головы до ног и как-то по-доброму хмыкнул. — Такой молодой, а уже командир? — вопрос был, как я понимаю, риторический и отвечать на него я не стал.
— Видишь, каких зверей ловим? — снова риторически произнес он и перешел к делу:
— Дадите концерт на площади, для всех сразу. В первую очередь для жителей, которых осталось совсем немного после немцев. Ну и для наших бойцов. Я распорядился, чтобы вам сцену приготовили. Сегодня доделают. Но темнеет сейчас быстро, концерт завтра дадите, с утра. Часов в десять, думаю, в самый раз будет.
Он кивнул мне и вернулся к обсуждению своих тем, показывая карандашом что-то на карте.
И снова адъютант, взялся проводить меня, чтобы я не заплутал в коридорах. Только вышли из большого зала, нас обогнал командир.
— В сторону, в сторону, — сказал он жестко и рукой показал расстояние.
За ним две бойцов тащили человека — хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:
— Это самоуправство, это самовольство! — визжал он. — Вы за это ответите!
— Заткнись, гнида, — это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.
— Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, — пробормотал адъютант и сплюнул.
— Мне можно присутствовать при расстреле? — спросил я.
Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:
— А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?
Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…
— Ну, пойдем, — и он пошел к выходу из дворцового крыла.
Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:
— Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…
— А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? — рявкнул Кацнельсон.
Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.
— А… жидовская морда… — прошипел он. — Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.
— Товарищ комендант, — обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. — Командуйте.
Два бойца подняли карабины.
— Пли! — скомандовал комендант.
Сухо щелкнули два выстрела. Ясинский дернулся, согнулся и ничком повалился в снег. Под ним растеклось красное пятно.
Комендант подошел, носком сапога перевернул тело. Открытые глаза бургомистра недвижно уставились в небо, их уже начала затягивать пелена смерти.
— Готов, товарищ полковник, — доложил он Кацнельсону.
— Распорядитесь, чтобы закопали где-нибудь за городом, — равнодушно приказал Анатолий Анисимович, повернулся и ушел.
Адъютант тронул меня за плечо.
— Одним мерзавцем меньше стало… Ну что, пойдемте, товарищ артист? — и он первым направился к черному ходу.
Я шел за ним, размышляя, что так повлияло на события? Действительно ли мое появление в этом времени? Или же я много на себя беру?..
И только когда вернулся к своим, запоздало подумал, что завтра будет большой концерт, и надо подготовить репертуар серьезнее, чем мы исполняли до сих пор. Первый большой концерт нашей агитбригады. Первое серьезное испытание.
Глава 17
Весь вечер репетировали. Повторили старые песни — те, что я уже разучил со своей агитбригадой, разучили несколько новых. Иосиф Самуилович появился, когда мы уже заканчивали «Смуглянку».
— Эх, опоздал! Коля, ну-ка напой мне все мелодии, я запишу, — попросил он и достал из своего вещмешка пачку нотных тетрадей.
— Это-то откуда у вас, Иосиф Самуилович? — поразился я.
— Ты, Коля, не представляешь, насколько таки сейчас никому не нужны многие предметы, а потому они плохо лежат где попало. Ноты особенно плохо лежали — у истопника. Он их на растопку пускал, — сообщил дядя Ёся и вздохнул.
Я напел одну мелодию, потом другую, потом третью. Иосиф Самуилович схватывал на лету и писал ноты так быстро, как будто рецепт пирога записывал. Потом он потребовал слова песен.
Закончив с ним, я вернулся к остальным. Вова с Зоей репетировали свой номер с лентой и сальто в воздухе, а я подсел к Зинаиде Ованесовне.
— Давайте вот что еще попробуем, — предложил ей и напел:
— Легко на сердце от песни веселой, она скучать не дает никогда, и любят песню деревни и села, и любят песню большие города, — я подождал, пока она повторит, потом продолжил:
— Песня старая, вы должны ее знать, Утесов поет, — Зинаида согласно кивнула. — Дальше припев… Нам песня строить и жить помогает, она, как друг, и зовет, и ведет, и тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!
— Хорошая песня, — прошептала Зоя.
