делаешь нервы? — говорил он громко, быстро, почти без пауз. — Я тебе говорю, что не хватает сухарей, всего пол ящика тушенки, и несколько плиток шоколада вместо целого мешка. Куда таки все растворилось? — возмущался Иосиф Самуилович.
— Куда-куда, да куда бы не дел, а на дело, — отмахивался от назойливого еврея шофер.
— Таки Михаил Михайлович, как вы мне объясните такой вопиющий перерасход наших пайков7 — не отставал дядя Ёся.
Он спрыгнул и подбежал к Михалычу, подергав того за полу меховой куртки.
Михалыч со злостью захлопнул капот, спрыгнул на землю, и навис над низкорослым евреем.
— Что я тебе объясню? — заорал он. — Что после немцев все в руинах? Что в остатков домов остатки семей? Что дети чудом выжили и голодные? Да ты скажи спасибо, что я хоть что-то привез. Вообще бы все раздал и не хватило бы.
Иосиф Самуилович посмотрел на перекошенное лицо Михалыча, на его сжатые кулаки и вдруг, шагнув к нему, погладил нашего водилу по рукаву.
— Так это ж дело совсем другого рода, — еврей выпустил мешок из рук, вскинул ладони так, будто обращался к самому Господу Богу. — С этого и надо было начинать! Отдать часть нашего избытка — это прямой путь получить еще больше избытка. Думаю, в Калинине кто-то из моих родственников обязательно найдется, — и он стал шептать, загибая пальцы, видимо, вспоминал степень родства со всем воюющими на Калинском фронте.
Я не ошибся. Буквально через минуту Иосиф Самуилович радостно воскликнул:
— Таки да! Кацнельсон, троюродный брат жены племянника двоюродной тетки Изи Рабиновича. А Натан Кацнельсон… то есть Анатолий — он начальник штаба фронта. А его таки любимый брат Илья — начальник тыла Калининского фронта. Разве ж они оставят голодным своего любимого родственника и его друзей?
Я только покачал головой: все люди — братья… И братья нашего дяди Ёси, кажется.
Вова уже загрузил инструменты в кузов. Поднял и посадил в кабину Зинаиду Ованесовну. Влез сам и подал руку мне. Иосиф Самуилович спрыгнул, поспешив занять место рядом с водителем. Мы ждали только Зою.
Она появилась через минуту, за руку с Серегой Ивановым. Оба светились счастьем.
— Ты пиши мне, Зоенька. И жди, — и летчик поцеловал жену в губы.
— Я дождусь, — ответила она. — Ты только возвращайся из полетов. Каждый раз возвращайся!
Глава 16
Выехали на Ленинградское шоссе, но проехали по нему немного. Забито брошенной немецкой техникой. Горелой, разбитой. Вроде бы удалось объехать первые «пробки», и уже вроде бы вышли на направление, но — воронка, немецкий танк с развороченной башней…
Михал Михалыч махнул рукой и свернул на обочину. И тут же был остановлен сапером, одетым в заляпанный полушубок.
— Аккуратнее езжайте, — предупредил сапер усталым голосом. — Смотрите внимательно, где расположены флажки. Флажками отмечена безопасная дорога. У нас уже два автомобиля подорвались.
— Спасибо, браток! — крикнул я, свесившись через борт кузова.
— Спасибо скажешь, когда живой доедешь, — ответил он и пошел дальше.
Подумал, что с моей юношеской внешностью обращение «браток» слишком уж панибратским получилось, но сапер оглянулся, махнул рукой и на его усталом лице мелькнула улыбка. Он не старше меня, подумалось вдруг. Точнее — не старше Коли Шестакова.
Все-таки Михалыч — ас! Как он лавировал, как умудрялся проехать по узким коридорчикам, отмеченным красными флажками, как объезжал воронки…
Женщины вскрикивали, когда наш ЗИС опасно кренился. Зинаида Ованесовна что-то шептала быстрым речитативом на армянском языке, подозреваю, что молилась. Не за себя, в ее жаркой речи то и дело звучало сына: «Ашот»…
Зоя сидела бледная, каждый раз, когда грузовичок подпрыгивал на кочках, она закрывала испуганное личико ладошками. А Вова держал свои тамтамы, чтобы не покатились. Прижимал их к груди, как младенцев.
Чтобы как-то успокоить своих «бойцов» я начал разучивать новую песню. Ну, как новую? Для меня очень старую и очень знакомую. Она будет написана в начале семидесятых годов и какое-то время цензура будет ее запрещать.
Причиной для запрета станет совершенно идиотское замечание: якобы, песня не вписывается в формат «патриотических» песен, не влезает в идеологический шаблон. Мол, как так, Ленин — это памятник, это икона, на которую нужно «молиться», а здесь песня, для которой достаточно просто три аккорда на гитаре⁈ Так же цензоры прицепились к выражению «юный Октябрь».
Я, вспоминая об этом, сейчас представлял такую же тетку в коричневом, похожую на ту, из Главреперткома, которая пронзительным голосом вопрошает: «А почему это Октябрь „юный“, вы что имели в виду? Что будет новая революция?», и вряд ли можно ответить адекватно на бессмысленный вопрос чиновницы от культуры.
Но на концерте в Калинине, только что отвоёванном у немцев, вряд ли окажется хоть один цензор.
Я запел. Вова, глядя на меня, поставил один тамтам между колен — чтобы не укатился, другой взял на латиноамериканский манер, зажав под мышкой, и начал отбивать простенький ритм. Этого хватило.
Я запел:
— Неба утреннего стяг… В жизни важен первый шаг. Слышишь: реют над страною ветры яростных атак!
Ухнув колесом в колдобину, грузовик качнулся, но тут же выправился и ухнул другим колесом — в другую колдобину… Зоя едва не свалилась на Зинаиду Ованесовну. Наша прима поймала ее, прижала к себе и обняла…
— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!
В небе, низко над нами, гудя моторами, пронеслись самолеты с красными звездами. Один из самолетов покачал крыльями. Зоя, прошептав: «Это Сережа, это точно он», — вскочила и замахала руками. Зинаида дернула ее за ремень, которым был перетянут полушубок девушки, усадило ее обратно. «Это все равно Сережа», — прошептала Зоя. «Конечно, он», так же тихо ответила певица, погладив товарку по щеке — с какой-то материнской лаской…
Вова отстукивал ритм на тамтаме, потом начал тихонько притопывать ногой. Я пел:
— Весть летит во все концы: вы поверьте нам, отцы — будут новые победы, встанут новые бойцы!
Красные флажки напоминали об опасности, о том что под снегом таится смерть и следующий поворот колес может стать последним… Но Михалыч вел грузовик уверенно, объезжая воронки от попаданий бомб, притормаживая перед особо большими ухабами и идеально вписываясь между коротких колышков, на которых трепетали на ветру красные флажки…
— С неба милостей не жди! Жизнь для правды не щади. Нам, ребята, в этой
