обелиска. Даты рождения разные, а день смерти — сегодняшний. На обелисках таблички: «Ахметов Марат Ильясович» и «Иванов Сергей Архипович». Один геройски погиб, протаранив вражеский мессер, а второй посадил самолет, но не смог выбраться, сгорел заживо…
Сейчас уже работают похоронные команды. Предают земле тех, кого нашли, забирают личные медальоны… Адская работа…
Искать тех, кто пропал без вести начали в пятидесятые годы, а в шестидесятые образовалось целое движение поисковиков. Именно тогда в подобных списках начали появляться слова: «попал в плен», «был спасен партизанами», или «упал на занятую врагом территорию, был захвачен в плен и отправлен в концлагерь»…
Я не смог заснуть, вышел из землянки и сразу наткнулся на Зою. Она сидела у входа в свою землянку, метрах в десяти от того места, где я стоял. Девушка плакала. Тяжело, навзрыд. Я подошел ближе и тихо произнес:
— Зоя, ты простудишься. А еще лучше попробуй уснуть. Завтра будет долгий и, скорее всего, тяжелый день.
— Я сегодня, кажется, сделала глупость, — она подняла на меня заплаканные глаза. — Так скоропалительно не выходят замуж. Не знаю, что там щелкнуло в голове, но я не думала. А теперь я не откажусь, нечестно будет.
— Зоенька, а счастливыми люди так и становятся — не думая. Поступая согласно порыву, чувству, эмоциям. Не грызи себя поедом. Что-то мне подсказывает, что парня ты себе выбрала хорошего, и мужем он будет добрым.
— Тебе хорошо говорить, не тебе же его ждать. Вот вернется он… или не вернется… — и она снова заплакала.
Я присел рядом, обнял ее за плечи, начал слегка раскачиваться, будто убаюкивая.
— Вернется. Обязательно вернется, — прошептал я. — У них запас горючего маленький, больше часа вряд ли продлится полет.
— А тебе я, значит, совсем не нравилась никогда? — вдруг спросила она.
— Нравилась. Как сестренка, — я не стал ее обнадеживать. — Пойми ты, я был ранен, а у тебя работа такая — любить всех больных и сирых. Ты по-другому не можешь. Ну и прибавь мой… — тут я запнулся немного, подбирая слово. — Мой ребяческий вид… У тебя, скорее всего, сработал инстинкт к защите слабого. Но я не слабый, Зоя, совсем не слабый.
— Я иногда думаю, вернется ли та, прежняя жизнь? — прошептала девушка. — Порой кажется, что всегда будет так — взрывы, разрушения, раненые, убитые. Уже сейчас нет этому ни конца, ни края. Та жизнь кажется такой сказочной, как будто ее и не было вовсе.
— Все будет, Зоя. И платья красивые у тебя будут. И дом свой будет. И ребятишек орава. И твой Иванов вернется, а после войны он тебе покажет свой Север. Помнишь, с какой любовью он говорил о своем доме?..
Она кивнула.
Я уже хотел отправить ее спать, но раздался гул моторов, вспыхнули прожектора, освещая взлетную полосу. Мы с Зоей вскочили одновременно и побежали к группе техников, которые встречали самолеты.
Первым приземлился ЛаГГ Ахметова, изрешеченный пулями. Самолет одноместный, цельнодеревянный, буквально пропахал снежную кашу и завалился на бок. Фюзеляж, склеенный из дельта-древесины, был испещрен рваными пробоинами — следы от попаданий крупнокалиберным пулеметом, следы осколков.
Немцы в самом начале боев называли наши самолеты презрительно: «Рус фанер», но — только до тех пор, пока наши летчики не стали крошить превосходящие по техническим параметрам «Мессершиты» в капусту. Приноровившись, они использовали ЛаГГ-3 на все сто. Как перехватчик этот самолет показал себя очень хорошо. Большая скороподъемность давала возможность быстро перехватить врага, уничтожить и, не вступая в серьезную схватку, быстро вернуться на аэродром.
Когда мы подбежали, летчик уже сдвинул сдвижной фонарь, с усилием перевалившись через борт. Он сполз на крыло, а с него буквально упал на руки техникам. Лицо черное в свете фонарей, на щеке ссадина.
— Марат! Ранен⁈ — закричал кто-то из встречающих.
— Одна царапина! — ответил Ахметов, вскакивая на ноги. — Чепуха, — и утер кровь с щеки.
Потом повернулся, посмотрел на самолет.
— Братцы, так не бывает, — пробормотал он, разглядывая рваные пробоины на корпусе.
— Бежим, сейчас взорвется! — его подхватили под руки и потащили прочь от истерзанной машины. Я схватил Зою за рукав, мы отбежали на безопасное расстояние. Взрыв прогремел буквально через пару минут.
— Да, Ахметов, ты в рубашке родился, — воскликнул кто-то.
Послышался звук захлебывающегося от усилий мотора. Двигатель заходящего на посадку самолета работал с перебоями. Но самолет Иванова сел, остановившись буквально в нескольких метрах от горящего самолета Ахметова. Северянин спрыгнул на снег и быстро побежал к нашей группе.
— Маратка, ты как? Жив? — закричал он.
— Да живой я, живой, командир, все нормально, — ответил Ахметов.
— А я того мессера завалил, который тебя в упор расстреливал. Думал, ты все, — Иванов подбежал к ведомому, ощупал его, будто проверяя на наличие ранений.
— Так не бывает, — выдохнул он, повторив уже сказанную совсем недавно фразу.
Тут, заметив нас с Зоей среди встречающих, Иванов пробормотал:
— Артисты, вы то ли нам удачу приносите?..
Но сразу же отвлекся на напарника.
— Повоюем еще, командир, — пробормотал Ахметов и потерял сознание.
— Несите его в медсанбат. Он такую петлю заложил, когда уходил из-под обстрела, не знаю, как самолет не развалился, — Иванов помог техникам поднять напарника. — Такой вираж, такой вираж, что ух! Но как так можно, машина в сито, а его только поцарапало?
Техники уже потушили самолет Ахметова, собственно, там тушить уже нечего было и занялись самолетом Иванова. Только отправив напарника в медсанбат, Серега подошел к нам, остановился рядом и, шумно выдохнув, привлек к себе Зою.
— Думал пропущу первую брачную ночь, — сказал он, улыбнувшись.
— Нашел время шутить, — сердито ответила Зоя и обняла его. — Я ждала, — тихо прошептала она.
— Серега, а по отчеству тебя как? Уж не Архипович ли? — спросил я, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.
— Архипович, — ответил он, не оборачиваясь ко мне.
Они должны были погибнуть, сегодня до двенадцати часов ночи… Оба… И я должен был увидеть обелиски на их могилах…
Вот здесь я задумался. Обычно основная задача попаданца в прошлое — это самое прошлое изменить. Мне здесь что-то менять, с моим положением артиста погорелого театра, нет ни возможностей, ни причины. Да, я хочу прекратить войну, избавить советских людей от этого кошмара, но — не могу в
