силу независящих от меня обстоятельств. Сейчас любая моя попытка пробиться к руководству страны закончатся в лучшем случае сумасшедшим дом, а в худшем — расстрелом.
Но — история, как оказалось, меняется только благодаря моему присутствию? Эти двое остались живы, хотя должны были геройски погибнуть. Что там кто-то из знаменитых фантастов говорил про раздавленную в прошлом бабочку? А если, как в моем случае, бабочку наоборот, не дали раздавить?..
Да, Коля Шестаков, готовься, кажется, ты действительно становишься талисманом. Ты и твоя бригада «Огонек»…
Отметил, что думаю о себе как о другом человеке. Надо привыкать думать: «Я». Я — Николай Шестаков…
— Коль, ты чего? — услышал голос Зои.
Поднял глаза, выдавил из себя улыбку и сказал:
— Да что-то вырубаюсь, сплю на ходу. вы не обращайте на меня внимания…
Не стал мешать людям, вернулся в свою землянку. Летчики спали, Вова, естественно, тоже. На дальней от входа кровати посапывал Иосиф Самуилович. Крепкий сон — следствие нервных перегрузок. Не удивительно, столько всего произошло за последние два дня.
Я — не исключение. Лег и вырубился — вот буквально. Спал без снов, но когда проснулся от серии глухих ударов и рева моторов, было такое чувство, словно закрыл глаза — и тут же открыл их.
Я спрыгнул с кровати — в валенки, схватил полушубок и выбежал из землянки.
Но поздно. Бой был шумным, но коротким. Один бомбардировщик врага падал куда-то за лес, еще один рухнул недалеко от аэродрома.
Меня остановил какой-то штабной и сообщил:
— Товарищ артист, мы будем перебазироваться, срочно. А вы готовьтесь к отъезду. Ваша агитбригада отправляется в Калинин. Еще вчера сообщили, что добили остатки немцев, там выступите перед бойцами, — передал он новости и уже собрался уходить, но обернулся, подмигнул и тихо, даже как-то заговорщицки, сообщил:
— Сам первый просил! И вот еще что — ваш водитель уже прибыл из Москвы на вашем транспорте.
«Господи, еще бы знать, кто именно этот „Сам первый“? Даже мыслей никаких нет», — подумал я и пошел будить своих.
В землянке почему-то задержался у кровати Иосифа Самуиловича. Впервые подумал: «А сколько же ему лет?»…
Он выглядел и на шестьдесят, и на семьдесят, а то и на все восемьдесят. Но когда шутил, лицо его становилось молодым, глаза — яркими, а шутил он почти всегда. Но — будить надо, хотя и было желание дать старику выспаться. Я потряс его за плечо раз, другой — ноль реакции.
— Дядя Ёся, — позвал старого настройщика.
Не реагирует. Позвал еще раз — спит. Меня вдруг осенило. Я усмехнулся и совсем тихо произнес:
— Михал Михалыч из Москвы приехал…
Договорить не успел, еврей тут же вскинулся и затараторил:
— Таки с этой хорошей и надо было начинать подъем! Ты уже имел ум выяснить, привез он наш паек или нет? Столько времени хлеб пекли, сухари сушили. А тушенка? А шоколад? И таки спрашивается, для кого это все осталось? Я не хочу радовать ни коменданта, ни мышей, какие в его общежитии имеют таки курорт благодаря нашим сухарям!
Вову будить было проще, просто пихнул — и все. Тот сначала улыбнулся, потом открыл глаза, потом задал вопрос, ставший уже традиционным для него:
— Что, уже кушать пора?
— Пора, Вова.
Когда оглянулся, дяди Ёси уже в землянке не было.
С Вовой мы вышли буквально через пять минут. Один из летчиков, присутствовавших вчера на концерте, проводил нас в землянку, которую использовали под столовую.
За столами было оживленно. Обсуждали вчерашний и сегодняшний бои.
Вошел генерал Трифонов.
— Сидите, сидите, товарищи, — громко сказал он остальным.
Подсев к нам, спросил:
— А где ваша певица?
Я хотел ответить, что не пришла еще, но Зинаида Ованесовна вплыла в землянку с видом королевы. В принципе, она и есть королева — сцены. Я порой смотрел на нее и думал, как наша прима умудряется, не смотря на оперные габариты, быть такой грациозной?
Зинаида Ованесовна легко опустилась на скамью и, посмотрев прямо в глаза генералу Трифонову, спросила:
— Николай Константинович, что вы можете рассказать мне про моего сына? Есть какие-то новости?
— Есть. Но вот будут ли они для вас хорошими, я не знаю, — ответил генерал. — Ашот Казарян служил в четыреста восемьдесят четвертом полку. Этот полк входил во вторую резервную авиагруппу. Я лично не знал вашего сына, уважаемая Зинаида, сам до Калинского фронта командовал первой резервной группой. Что такое резервная группа, чтобы вы представляли? Это остатки разбитых частей. То есть, сборная группа, которой дают новую технику и бросают в бой. Я кое-что выяснил о вашем сыне, — здесь генерал замолчал, а Зинаида Ованесовна подалась вперед, с нетерпением ожидая новостей. — Вторая авиагруппа действовала в составе Ленинградского авиафронта. Это на север от нас. Новгородская область, север Тверской области, да Бологое — между Ленинградом и Москвой. Слышали наверняка?
Зинаида кивнула.
— Так что с моим Ашотиком? — выдохнула она.
— Он не вернулся на свой аэродром, но сведений о его гибели нет. Числится пропавшим без вести, — ответил генерал.
Мне показалось, он ожидал слез, горя, но Зинаида Ованесовна вдруг обрадовалась:
— Он жив! Никто не видел его мертвым, значит, он жив!
В этот момент ее лицо светилось такой надеждой, что ни один человек не посмел бы сказать: «Вряд ли». Мы, во всяком случае, никак не прокомментировали новости.
— Спасибо, товарищ генерал, спасибо! — радостно поблагодарила Трифонова певица.
— Завтракайте, товарищи артисты и вам пора в дорогу — в Калинин. Ехать недалеко, но с учетом того, что дороги плохие и местами забиты сгоревшей техникой, думаю, часа за три доберетесь. Я распоряжусь, чтобы вас сопроводили. Кстати, о вас там уже наслышаны, и ждут с нетерпением. Сам просил!
Да кто такой этот «Сам»?..
Не мог же Сталин прибыть в Калинин? Может быть, Рокосовский? Он принял личное участие в моей судьбе. В Москве, в госпитале он посоветовал Корзунову определить меня в агитбригаду. Или, «Сам» — это Жуков?..
Решил не ломать себе голову, быстро поел, встал, похлопал по плечу Вову, жестом попросив его следовать за мной.
Вернувшись в землянку, закинул на плечо аккордеон, взял в руку скрипку. Вова вышел следом, в обнимку с тамтамами и двумя вещмешками на плече. К нашему грузовичку подошли в самый разгар скандала. Дядя Ёся стоял в кузове нашего ЗИСа, и потрясал полупустым мешком.
— Таки что ты мне
