колкостями. Наталья, нахмурив брови, что-то яростно втолковывала мужу. Тот согласно кивал, потом фыркнул и, улыбнувшись, провел ладонью по её щеке и коснулся губами кончика ее носа. От этого жеста гордая и холодная, как полярный лед, княжна едва не заурчала, словно довольная кошка.
Рогнеда зашепталась с Тасией, тряхнула платиновой челкой и рассмеялась — легко, задорно, как девчонка. Анастасия скорчила в ответ страшную рожу и тоже расхохоталась. Открыто, заразительно. Кожа на шраме натянулась, некрасиво задрав губу и обнажив клык. Только ей было все равно. Первую красавицу северных провинций ни капли не смущало её уродство. Они были счастливы.
А Гелия сидела в стороне. Одна.
Второй месяц она гостила у северян. Дочь опального рода, беженка, которую занесло в эти дикие земли волей случая и императорских интриг. Здесь у неё не было никого. Ни матери, ни отца, ни подруг детства, ни даже старой няньки. Только эти люди, добрые к ней, но все равно чужие. Чужая семья, к чужому счастью которой она могла лишь прикоснуться взглядом — как продрогшая нищенка-побирушка, заглядывающая в освещённые теплым светом окна в холодную ночь.
Она смотрела на смеющуюся Анастасию, на её сияющий взгляд, на румянец радости на щеках, и что-то тоскливо сжималось в груди. Не зависть, нет. Гелия любила Тасию — единственную свою настоящую подругу, кто не побоялся гнева Императора эллинов, протянув руку помощи. Это была не зависть. Это была тоска по тому, чего у неё самой никогда не было. По дому. По теплу. По человеку, который смотрел бы на неё так, как ярл смотрит на своих жён.
Семья Анемас была дружной. Крепкой. Спаянной. Но все равно это был союз основанный на выгоде. Не было у отца с мамами в отношениях той открытой теплоты, что видела сейчас Гелия. Почему-то подумалось: «А какой из Рагнара получится отец?». Наверное, хороший. Заботливый. Внимательный. Гелии сейчас сложно было представить, чтобы этот мужчина смог сказать своему малышу: «Я занят», — и с холодным отсутствующим взглядом закрыться у себя в кабинете. Как часто в не таком уж далеком детстве делал отец Гелии.
Неожиданно ярл повернулся к ней.
И снова в его руках словно из ниоткуда материализовалась шкатулка, сделанная из кости аномального зверя. Это чувствовалось по энергии хаоса, исходящей от нее. Рагнар сделал несколько шагов и поставил ларчик перед ней, откинув крышку с искусно вырезанными на ней сценами охоты на монстров, на внешней стороне и гербом Анемасов на внутренней.
Она перестала дышать.
— Ярл… — голос её сорвался постыдным писком. — Это… это, должно быть, ошибка. Я не…
— Надень, — попросил он мягко.
Дрожащими пальцами она взяла в руки диадему и сразу почувствовала исходящее от нее тепло.
Дикари, говорили о них в Константинополе. Варвары в звериных шкурах, которым неведомы ни изящество, ни искусство. Какая ложь. То, что она сейчас держала в руках, заставило бы побледнеть от зависти лучших мастеров имперских ювелирных палат.
Переплетенные золотые оливковые ветви с со светло-зелеными малахитовыми листьями с наружной стороны, и серебристыми с внутренней. Они словно ладони обнимали огромный, искрящийся маной изумруд. В единой палитре были выполнены и остальные предметы парюры.
И Гелия не могла сейчас сказать, чьи украшения выглядят лучше и богаче. Четыре комплекта — четыре произведения искусства, выполненные руками величайшего мастера.
Девушка подняла полный надежды взгляд на ярла. И еле сдержала тяжелый вздох. Нет. Это не был подарок от мужчины — женщине. Это был аванс. Не ей. Роду. Декларация о намерениях на плодотворное сотрудничество и крепкий союз. Не прилагая каких-либо усилий, ей удалось то, что не удавалось еще никому в Империи — получить для рода прямой доступ к ресурсам Заброшенных земель. Даже Император со своими боевыми легионами и армией чиновников не добился такого результата. Но почему же так горько на душе и пусто на сердце?
А следом пришёл страх.
Потому что она вспомнила лица его жён. Их стоны, вздохи, дрожь. Чтобы артефакты заработали, их надо надеть. И активоровать. Тогда сила пройдёт сквозь неё — сквозь всё её тело, до самого сердца, до… и она испытает то же, что испытали они. При всех. При нём. Здесь, в этой самой комнате, полной свидетелей.
Она застыла не решаясь сделать этот последний шаг.
— Я… — прошептала она, чувствуя, как заливается краской до самых корней волос. — Я не уверена, что…
— Они не причинят тебе вреда, — сказал ярл, не поняв, или сделав вид, что не понял, ту тревогу, что грызла её. — Первое касание — самое сильное. Потом привыкнешь. Не бойся, патрикия.
Не бойся. Легко сказать!
Гелия посмотрела на Анастасию. Та едва заметно улыбнулась ей понимающе, как старшая сестра, и коротко кивнула. «Решайся», — прошептали ее губы. Гелия посмотрела на золото в шкатулке, на герб своего дома, на смотрящих на нее с теплом и ожиданием Раевских. И опустила золотой венок на голову. Прислушалась к своим ощущениям. Ничего. Душу царапнуло разочарованием. Неужели она какая-то не такая? По сравнению с ярлом и его женами она слабосилок. Скорее всего, дело в этом.
Равнодушно, с внутренней обреченностью она натянула на себя браслеты и кольца. Цепочку на шее помогла застегнуть Тасия. Она же подала нож. Гелия, замявшись, все таки провела острым как бритва лезвием по ладони и тут же схватилась окровавленной рукой за висящий на цепочке герб ее рода — орлиное крыло вписанное в штурвал.
И мир взорвался.
Сила хлынула в неё тёплой волной, что накрывает с головой на летнем море. Она прошла сквозь виски, сквозь горло, стекла вдоль позвоночника жидким огнём, разлилась по животу, по бёдрам, по кончикам пальцев на ногах. Каждая жилка в ней зазвенела, как струна под смычком. Гелия услышала собственный вздох — тот самый — постыдный, который так и не сумела сдержать. Последнее, что успела подумать: «Только не при нём, только не так», прежде чем свет померк и её понесло куда-то ввысь в белое сияние, где не было ни стыда, ни страха, ни имени.
Очнулась она оттого, что её держали.
Крепкие руки. Тёплые. Надёжные. Гелия лежала на них, запрокинув голову ему на предплечье, а над ней было его лицо. То самое, с ироничными серыми глазами и кривоватой, раздражающей и притягивающей улыбкой. Ярл подхватил её, когда она начала сползать с кресла от охватившего ее экстаза. Ей было страшно, невыносимо стыдно и одновременно приятно от касания этих рук, от ощущения защищенности, от того, что кто-то удержал
