к семьям, к детям, к телевизорам. За окнами сгущались октябрьские сумерки, и в помещении горел только один ряд ламп, отбрасывая на стены длинные тени. Тамара Петровна сидела за своим столом, бессмысленно перебирая стопку ведомостей, которые нужно было проверить ещё вчера. Мысли её были далеко.
Алиса задержалась допоздна — проверяла эссе восьмого класса, которые сама же и задала, и теперь проклинала свою инициативу. Она сидела в дальнем углу, склонившись над тетрадкой, и то и дело поправляла очки в толстой оправе. Шарф, яркий, с аляповатым узором, который так бесил Тамару Петровну, сегодня был небрежно наброшен на спинку стула.
Тамара Петровна долго смотрела на неё, потом встала и, постояв минуту в нерешительности, направилась к её столу. Алиса подняла голову и удивлённо повела бровью:
— Тамара Петровна? Вы ко мне? Что-то с отчётами?
— Нет, — завуч присела на соседний стул, что само по себе было знаком если не перемирия, то хотя бы временного прекращения огня. — Алиса, я… Я должна вам кое-что сказать. Про Вениамина Львовича.
Алиса мгновенно напряглась. Ручка, которой она выводила пометки на полях, замерла в воздухе.
— Что с ним?
— Он пропал, — Тамара Петровна выговорила это и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Только что звонил Сергей Алексеевич. Он поехал разбираться с теми… с теми бандитами из парка. И пропал. Телефон вне зоны, дома нет. Полиция его ищет.
Алиса побледнела. Она медленно сняла очки, положила их на тетрадь и потёрла переносицу — точь-в-точь как это делал Крест в тренерской, когда уставал или нервничал.
— Я знала, — сказала она тихо. — Я чувствовала. Он же не мог усидеть. Не такой человек. Хотя это стало заметно только с неделю назад… Он изменился… Возможно как раз эта история так повлияла на него, Вениамин не мог быть в стороне…
Англичанка посмотрела на завуча, и впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было вызова.
— И что теперь? Что мы можем сделать?
— Я не знаю, — честно ответила Тамара Петровна. — Я уже обзвонила три больницы — нигде нет. Собираюсь звонить в морги, но… страшно. Очень страшно.
— Морги не надо, — резко сказала Алиса. — Он жив. Я знаю.
— Откуда?
— Не знаю. Просто знаю. У него глаза такие…
Тамара Петровна смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.
— У меня есть знакомый в полиции, — сказала Алиса, доставая телефон. — Учился на журналистике в нашем институте, сейчас в областном управлении, какой-то отдел по связям с общественностью. Я попробую узнать, что известно.
— А я продолжу обзванивать больницы, — кивнула Тамара Петровна. — И ещё — морги. Просто чтобы исключить…
— Если эта сволочь выживет, — вдруг сказала Алиса с нервным смешком, — я ему устрою. Крутой слишком, по понятиям разговаривает… Себе на уме!…
— А я его заставлю заполнять все журналы по технике безопасности, — подхватила Тамара Петровна и вдруг шмыгнула носом. — За весь год. Он же ни одной записи нормально не сделал. Вот пусть сидит и перебирает бумаги, а не лезет в бандитские разборки.
— И пусть перестанет говорить «фраер» на уроках, — Алиса нервно хохотнула. — Дети уже друг друга так называют.
— Боже мой, — Тамара Петровна прижала ладонь ко рту, и смех, истерический и неожиданный, вырвался из её груди. — Это всё он. Это всё Вениамин Львович. Школа с ума сходит.
Они переглянулись и рассмеялись — нервно, на грани слёз.
— Мы найдём его, — сказала Тамара Петровна, отсмеявшись. — Обязательно найдём. И тогда он у нас получит. По полной программе.
— По понятиям? — улыбнулась Алиса.
— По педагогическим, — отрезала завуч, но в её глазах всё ещё прыгали смешинки.
* * *
Дом Борзовых стоял на окраине Нижнеобнинска — большой, двухэтажный, обнесённый высоким забором из красного кирпича. Ворота открывались автоматически, а на подъездной дорожке стояли два автомобиля: уже знакомый Косареву чёрный «Гелендваген» и серебристый седан представительского класса. В окнах первого этажа горел свет — кабинет хозяина.
Косарев вышел из своей старой «Тойоты» и, поёжившись под моросящим дождём, нажал кнопку звонка на воротах. Домофон пискнул, и через минуту калитка открылась. На пороге стоял сам Борзов-старший — без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, с телефоном в руке. Вид у него был уставший, но собранный.
— Сергей Алексеевич, проходите, — он пожал руку и провёл гостя в кабинет. — Я как раз разговаривал с начальником службы безопасности. Есть кое-какие новости.
Кабинет Борзова был обставлен дорого, но без вычурности: дубовый стол, кожаные кресла, книжные шкафы с медицинскими справочниками и фармацевтическими каталогами. На стене — дипломы в рамках, фотография Борзова с каким-то министром и старая, выцветшая карточка, на которой молодой Вадим Игоревич в боксёрских перчатках стоял на ринге.
Борзов развернул ноутбук экраном к Косареву.
— Мои люди подняли записи с камер на заправке у поворота на Складскую. Вот, смотрите. Такси, белая «Камри». Время — четырнадцать сорок три. За рулём — парень, на заднем сиденье — Вениамин.
Косарев всмотрелся в зернистое изображение. Да, это был Веня — в своей ветровке, ссутулившийся, глядящий в окно. Живой. По крайней мере, на тот момент.
— А вот дальше — ничего, — продолжил Борзов. — Камер в том районе нет. Складская — тупик. Что было после того, как он вышел из такси, мы не знаем.
— Значит, он доехал до места, — медленно произнёс Косарев. — А там…
— А там его встретили, — закончил Борзов. — И, судя по тому, что он не выходит на связь, встреча была недружественной.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на дождь.
— Я предупреждал его. Ещё тогда, в тренерской, в нашу первую встречу. Говорил: это опасно, не лезьте, эти люди не шутят. А он посмотрел на меня своими глазами — знаете, у него такой взгляд, будто он старше лет на тридцать — и сказал: «Это моя тема». И всё. И полез.
— Да, он какой-то не такой, как все… — тихо сказал Косарев. — Я его год знаю — вернее, думал, что знаю. А неделю назад он вдруг стал другим. И я до сих пор не понимаю, что произошло.
— Может, просто протрезвел? — усмехнулся Борзов. — Говорят, с алкоголиками такое бывает — годы
