на спутниковых картах, когда мы искали участок под новый склад.
— Едем туда.
— Прямо сейчас? Без подготовки? Без оружия? Сергей Алексеевич, если там реально бандиты…
— Мы хотя бы посмотрим. Издали. Если там есть свет — значит, есть люди. А если есть люди — вызываем полицию.
Борзов помолчал, потом произнес:
— Давайте я поручу лучше ЧОПу осмотреть ее.
Зазвонил телефон — начальник ЧОПа докладывал: осмотрели очередной заброшенный склад, никаких следов. Борзов коротко ответил: «Понял. Продолжайте. Расширяйте радиус, присмотритесь к заброшенной котельной за городом» — и нажал отбой.
— У нас есть одна ночь, — сказал он. — Если к утру мы его не найдём… — он не договорил.
* * *
Надежда Васильевна сидела на диване, закутавшись в старый плед, и перебирала семейный альбом. Чемоданы, собранные для отъезда, стояли в прихожей — два старых, потрёпанных, с советскими ещё наклейками «Аэрофлот».
Крот вошёл, стряхнул капли дождя с куртки и молча сел рядом с матерью. Он не знал, с чего начать.
— Денис, ты какой-то сам не свой, — тихо сказала она, не отрывая глаз от альбома. — Что случилось?
— Ничего, мам. Всё нормально. Просто… просто устал.
— Ты мне врёшь. Я же мать. Я чувствую.
Крот открыл рот, чтобы соврать снова, но не смог. Слова застряли в горле. Он закрыл лицо руками и просидел так целую минуту, а мать молча ждала.
— Мам… — его голос дрогнул. — Тот человек, который приходил к нам. Вениамин Львович. Физрук. Он… он из-за меня пропал. Весь район обсуждает это… Его похитили. Те люди, на которых я работал. Они его убьют, мам. Убьют, если мы ничего не сделаем.
Надежда Васильевна побледнела, но голос её не дрогнул:
— Рассказывай. Всё. С самого начала.
Денис выдохнул и рассказал все, как есть… Про Шрама, про закладки, про долги, про то, как физрук поймал его в парке, но пожалел и не сдал полиции. Про то, как пришёл к ним домой и пил чай, и говорил о честности. Про то, как сам попал в ловушку, потому что полез разбираться с теми, с кем не следовало. И про то, как Крот знал, где его держат — старая котельная за Восточным посёлком — но трусил сказать, потому что боялся за мать и за себя.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене да дождь барабанил по жестяному отливу.
Надежда Васильевна долго смотрела на сына. В её глазах стояли слёзы — но не ярость, не осуждение, а горе. Горе матери, которая узнала, что её сын — не тот, кем она его считала.
— Ты должен пойти к директору школы, — сказала она наконец. — Прямо сейчас. И рассказать всё, что знаешь. Иначе ты не сын мне. Иначе ты не человек.
— Но мам… они же нас убьют. Если узнают…
— А если не узнают? — она взяла его лицо в ладони, как делала в детстве, когда он разбивал коленки или ссорился с мальчишками во дворе. — Если ты поможешь его найти и их посадят? Денис. Ты мой сын. Я тебя люблю. Но если ты сейчас струсишь и дашь этому человеку умереть — ты себе этого никогда не простишь. И я не прощу. Иди.
Крот глубоко вздохнул, поцеловал мать в лоб и вышел в ночь.
* * *
Предрассветное небо над Нижнеобнинском было серым и низким. Дождь прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. У школьного крыльца, ёжась от холода, сидели пятеро пацанов. Они вернулись со своих поисков: Кузя обзвонил таксистов, но никто ничего не видел, Тоха не нашёл знакомого из второй школы — тот уехал куда-то с родителями, а Витя и Лёва прочесали Складскую, но не нашли ничего, кроме пустых коробок и следов шин.
— Бесполезно всё, — глухо сказал Витя. — Мы никто. Пацаны. Мы не можем его найти. Только полиция.
— Полиция тоже ищет, — возразил Савельев. — И ничего.
— Значит, и мы ничего…
— Заткнись, — резко оборвал его Сёма. — Мы — команда. Команда не сдаётся. Никогда.
В этот момент из темноты, со стороны парка, появилась фигура. Крот шёл быстро, почти бежал, и лицо его было бледным, но решительным. Савельев первым вскочил на ноги и сжал кулаки.
— Ты! — он шагнул навстречу. — Это из-за тебя его похитили, крыса! Ты его сдал! Косарев рассказывал отцу Сёмы!.. Бей его, пацаны!..
— Я знаю, где он, — выдохнул Крот, не пытаясь защищаться.
Савельев замер с занесённым кулаком. Сёма подошёл и взял его за плечо:
— Сав, погоди. Если он правда знает — это наш шанс.
Савельев вновь посмотрел на Крота.
— Ты идёшь с нами. К директору. Будешь рассказывать всё, что знаешь. А потом — в полицию. Добровольно. Это твой шанс. Понял?
Крот кивнул. В его глазах стояли слёзы.
Глава 14
Я сидел на полу, и методично, миллиметр за миллиметром, перетирал верёвку о ржавый край трубы. Руки давно затекли, пальцы онемели, но я не останавливался. Останавливаться было нельзя — если я дам слабину сейчас, то останусь здесь навсегда. Пеньковая верёвка, которой меня связали, была старой, советской, добротной — такую не перетрёшь за минуту. Волокна впивались в кожу, оставляя кровавые борозды, но я продолжал.
— Ничего, — шептал я сам себе, сцепив зубы от боли в затёкших плечах. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Вспомни девяносто второй, когда тебя в багажнике «Волги» возили. Вспомни девяносто третий, когда подстрелили в переулке у рынка. Выжил. И сейчас выживешь.
Перед глазами стояло лицо Додика. Тридцать семь лет. Тридцать семь лет прошло с той драки. Я видел его как живого: вот он стоит в дверях спортзала, скрестив руки на груди, и говорит: «Вопрос простой: вы отдаёте нам этого кооператора, и мы вас не трогаем». И Лёха тогда ответил: «Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся». А потом долговязый выхватил ствол, и началось. Тридцать семь лет прошло… Только теперь он не просто барыга с восточного рынка, а создал тут целую сеть. И логотип «три точки» — теперь на каждом пакете с отравой.
Верёвка наконец поддалась. Я стянул её с запястий, растёр онемевшие руки и поднялся на ноги. Тело Вениамина ныло каждой мышцей: колено пульсировало, распухшее и
