горячее на ощупь. Затылок саднил от удара, и, дотронувшись до него пальцами, я почувствовал запёкшуюся кровь. Рёбра болели так, словно по ним прошлись кувалдой — дышать было трудно, каждый вдох отдавался острой болью в боку. Но я двигался и был жив.
Я поднял голову и посмотрел на вентиляционный люк под потолком. Потом подтащил к стене ржавую бочку — она была тяжёлой, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах, — взгромоздился на неё и потянулся к люку. Бочка подо мной заскрипела, зашаталась, но выдержала. Пальцы нащупали край решётки, рванули — последний винт вылетел, и решётка с лязгом упала на бетонный пол.
— Твою мать! — прошипел я, замирая.
Тишина. Такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. Снаружи, за дверью, послышались шаги — тяжёлые, грузные. Качок.
— Эй, физрук! — раздался его голос, глухой и недовольный. — Чё ты там гремишь? Живой?
Я замер, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Молчание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за дверью.
— Спсит, наверное, — пробормотал качок, и шаги начали удаляться.
Я выдохнул и снова потянулся к люку. Уже подтянулся на руках — мышцы дрожали, готовые сорваться, — и наполовину залез в тёмный вентиляционный канал, когда дверь с грохотом распахнулась.
— Куда⁈ Ах ты, крыса!
Качок влетел в подвал, и я, не раздумывая, спрыгнул с бочки прямо на него. Старый приём, которому учили ещё в спортшколе: использовать вес тела, чтобы сбить противника с ног. Только раньше я весил под девяносто, а тело Вени тянуло от силы на шестьдесят пять. Но и этого хватило. Качок, при всех своих габаритах, оказался не готов к такому. Он рухнул на пол, а я добавил локтем в челюсть. Хруст. Качок взвыл и схватился за лицо. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая ему подбородок.
— Один-ноль, — хрипло выдохнул я, хватая с пола обрезок ржавой трубы. В теле Вени, избитом и измотанном, каждая мышца кричала от боли. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Но в драке я снова становился собой — тем Серёгой Крестом, которого боялись от Люблино до Бирюлёво. Я чувствовал, как внутри просыпается старая, забытая ярость, что вытаскивала меня из всех передряг.
Из коридора уже летел второй — нервный, с бегающим взглядом, которого Шрам называл Психом. В руке у него блеснул пистолет. Я метнул в него трубой, целя в голову — в молодёжке я метал мяч с такой точностью, что Палыч говорил: «Крест, у тебя глаз — алмаз». Но тело Вени снова подвело. Рука дрогнула, и труба пролетела мимо, ударившись о стену и выбив фонтан кирпичной крошки. Пистолет выстрелил. Пуля взвизгнула о бетон в сантиметре от моей головы, и в ушах зазвенело.
— Живым брать, дебилы! — раздался голос Шрама, и в проёме двери возникла его массивная фигура. — Он нужен Додику!
Я бросился на него, но качок, уже поднявшийся с пола и зажимающий нос окровавленной рукой, схватил меня за больную ногу. Я упал, ударился многострадальным затылком о бетонный пол. Перед глазами поплыли красные круги, мир накренился и закачался. Потом град ударов — ногами, руками, чем-то тяжёлым по рёбрам. Я пытался закрыться, свернуться в клубок: локти к корпусу, колени к груди, беречь голову. Но силы были неравны. Тело Вени, слабое и нетренированное, не выдерживало. Я почувствовал, как хрустнуло ребро — одно, кажется, или два — и острая боль пронзила бок.
Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос Шрама:
— Вяжите его. И отлейте водой. Скоро Додик приедет. Пусть полюбуется на героя.
Холодная вода ударила в лицо, и я закашлялся, выныривая из беспамятства, как из ледяной проруби. Я сидел на стуле посреди главного зала котельной. Руки снова связаны за спиной — на этот раз капитально, с каким-то особым старанием, виток к витку, так что верёвка врезалась в запястья до крови. Ноги примотаны к ножкам стула. Во рту — металлический вкус крови, губа рассечена и пульсирует болью, бровь разбита, а что-то горячее текло по виску.
Я с трудом разлепил глаза. Передо мной стоял качок с перевязанным носом — повязка уже пропиталась кровью, вид у него был злобный и униженный. Рядом нервный Псих поигрывал пистолетом, переводя взгляд с меня на дверь и обратно, словно ожидал, что я сейчас снова брошусь на него. Шрам расхаживал взад-вперёд, курил, и в тусклом свете единственной лампочки его лицо казалось ещё более жестоким, чем обычно.
— Очухался, — констатировал он, выпуская дым через ноздри. — А ты крепкий, физрук. Другой бы на твоём месте давно сдох. Или обделался от страха. А ты дерёшься, как зверь, и смотришь так, будто это ты нас в плен взял, а не мы тебя.
Я облизал разбитые губы и усмехнулся:
— Я просто не люблю проигрывать.
— Это заметно, — Шрам затушил сигарету о ржавый котёл и подошёл ближе. Вблизи я разглядел, что шрам у него старый, рваный — след ножевого ранения, скорее всего, ещё из девяностых. — Но сегодня ты проиграл. А скоро проиграешь окончательно. Додик уже едет. Он хочет с тобой поговорить лично.
— Польщён, — я сплюнул кровь на бетонный пол. — Не знал, что я такая важная персона.
— А вот это мы и выясним, — Шрам присел на корточки передо мной и заглянул в глаза так близко, что я почувствовал запах табака из его рта. — Ты знаешь вещи, которых не должен знать. Ты говорил про Мытищи. Про спортзал. Про три точки. Додик хочет знать, откуда. И он узнает. Поверь, узнает… Лучше не молчи, иначе хуже будет…
Снаружи донёсся шум подъезжающей машины — низкий, рокочущий звук двигателя. Шрам выпрямился и кивнул нервному:
— Открывай. Приехал.
Ржавые ворота котельной с лязгом отворились, и внутрь, пригнувшись в дверном проёме, вошёл человек. Я увидел его впервые за тридцать семь лет — и сразу узнал. Додик постарел, но держался прямо, с той же командной осанкой. Седина на висках, дорогой костюм, который резко контрастировал с обстановкой ржавой котельной, массивная золотая печатка на пальце.
Он был не один. За ним вошли трое — крепкие, молчаливые, в тёмных куртках. Охрана. Додик обвёл зал цепким взглядом, задержался на мне — избитом, окровавленном, привязанном к стулу — и усмехнулся.
— Ну, здравствуй, физрук.
Додик пододвинул себе стул, сел напротив меня и закурил. Долго молчал, разглядывая меня,
