и завязнут на долгие тринадцать месяцев в изматывающих боях. Фронт остановится. Город Ржев возьмут только в сорок третьем году, после страшных боев, которые в будущем назовут Ржевской мясорубкой.
Но глядя вслед бойцу Красной Армии, который помахал мне рукой и быстрым шагом направился дальше, я от всей души пожелал ему удачи.
Рядом с автобусом остановилась «Эмка». Шофер вышел, открыл заднюю дверцу и вытащил прямо с сидения два больших мешка.
— Кто здесь Кушнер? — спросил он, заглянув в автобус, но тут же пробормотал:
— Мог бы и сам догадаться… — и, передав дяде Ёсе мешки, снова нырнул в свой автомобиль. Вернулся к нам с небольшим, литров на десять, бочонком в руках.
— А это личный подарок от товарища Кацнельсона товарищу Кушнеру. Еще Илья Несунович лично распорядился передать вам паек в дорогу и горячий привет.
— Таки просто привет? — уточнил дядя Ёся.
— Таки нет, — передразнил его водитель «Эмки», — не просто, а с тушенкой и сгущенкой в придачу. Забирайте, — и он кивнул на свой автомобиль.
Забирал Вова, естественно, под чутким руководством дяди Ёси. Когда, наконец, погрузились, Михалыч, погладив руль, воскликнул:
— Ну, родная, поехали!
— А почему «родная»? — тут же поинтересовалась Зоя. — Автобус же мужского рода?
— «Блиц» с немецкого переводится как «молния», — просветил ее Михалыч. — И вообще для настоящего шофера машина — она как женщина: и мать, и жена, и любимая подруга. Моя девочка… — он нежно погладил железный бок, и разве что только что не поцеловал автобус.
Я прошел в салон.
Пока суть да дело с пайком, остальные сборы, Михалыч уже затопил печурку, тепло равномерно расходилось по всему автобусу. Зоя даже скинула полушубок и вздохнула:
— Как хорошо-то!
— Куда уж лучше, — согласилась с ней Зинаида Ованесовна.
Она прошла в конец салона, присела на нижнюю кровать, скинула валенки и прилегла, со стоном наслаждения вытянув ноги. Не смотря на то, что на нашей приме были надеты толстые шерстяные носки, я заметил, что ноги у нее сильно отекли. Руки, кстати, тоже как подушки, и не из-за полноты. Она прикрыла глаза и тут же заснула.
Вова устроился на переднем сиденье и с удовольствием смотрел в окно. Я присел рядом с Иосифом Самуиловичем.
— Как будем в Москве, у меня к вам просьба, — сказал я.
— Любой каприз за ваши деньги, — усмехнулся дядя Ёся. — Ой-вэй, таки не подумай, что мне непременно надо платить. Это я пошутил неудачно. Что надо достать?
Я вздохнул.
— Достать надо врача для Зинаиды, — тихо сказал ему. — Не знаю, что у неё, почки или давление, но не нравятся мне ее отеки.
— Таки да, я тоже заметил. И круги под глазами черные. Но ничего, я найду с каким доктором договориться, чтобы посмотрели быстро, а вылечили еще быстрее, — он покачал головой. — Ой-вэй, нехорошо, как нехорошо болеть…
Я ничего не сказал про его здоровье, про то, как он морщится, когда бежит по ступеням. Морщится, а все равно бегом — не может иначе. Но суставы — это, скорее возрастное, а вот здоровьем нашей оперной дивы надо заняться в первую очередь.
— Иосиф Самуилович, все хочу спросить: а сколько вам лет? — задал вопрос, который можно было не задавать, у меня же доступ к личным делам каждого члена агитбригады.
— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году я имел неосторожность появиться на свет в один день со Львом Захаровичем. Наши мамы так хорошо дружили, так дружили, что рожать в одно время собрались. Так и живу в этом несовершенном мире. Сколько я живу, сколько живу, сам удивляюсь, что так долго, — ответил Иосиф Самуилович. — Мама всегда говорила: «Ёся, не будешь прикусывать язык, тебе его оторвут вместе с головой, чтобы другим нервы не делал».
Он вдруг отвернулся к окну, поднял воротник, шапка съехала на брови. В этот момент дядя Ёся стал неуловимо похож на маленького воробья. Я пересел на свободное сиденье, понимая, что меньше всего сейчас ему нужна компания: еврей вспомнил свою маму…
Мы ехали по улице, застроенной на удивление уцелевшими деревянными домами. Если центр Калинина был разрушен в ходе боев, то на окраинах порой даже невозможно вот так, на взгляд, предположить, что здесь шли бои. Город так быстро взяли, что немцы не успели поджечь все, что горит, как делали обычно при отступлении.
Навстречу тянулись вереницы людей, предусмотрительно прижимаясь к обочине. В основном женщины и дети. Многие тянули за собой санки, груженые скарбом, многие несли узлы. Кто-то сидел на обочине, на узлах или прямо на снегу, отдыхая.
— Смотри, люди возвращаются в город, — тихо сказала Зоя, присев рядом.
— Это не столько люди, Зоя, сколько жизнь в город возвращается, — ответил ей.
Михалыч сбросил скорость, потом и вовсе притормозил.
— Что случилось? — подошел к нему.
— Пост, — шофер кивнул на троих бойцов впереди. — Автобус немецкий, так что лучше самому остановиться. Могут выстрелить, не разобравшись.
На нас действительно направили карабины, но Михалыч спрыгнул с кабины, протопал по снегу к посту и показал документы.
— Все в порядке, товарищи, агитбригаду везу, — пояснил он.
До Москвы нас останавливали еще три раза. Еще три раза Михалыч притормаживал, едва увидев пост, выскакивал из кабины, осторожно прикрывая за собой дверь, показывал документы. Два раза вошли в автобус с проверкой. Мы показали документы, ничего особенного, обычные проверки в военное время.
В столицу въехали, когда уже начинало темнеть, со стороны Ленинградского шоссе. Еще один пост сразу за заставой. Замерзшие красноармейцы, к которым Михалыч подскочил с документами в руке, равнодушно глянули на него и махнули рукой:
— Проезжайте. Учтите, до комендантского часа совсем немного осталось.
Город за несколько дней нашего отсутствия неузнаваемо изменился. Да, дороги иссечены гусеницами танков; да, воронки повсюду, из воронок торчат балки и валяются листы кровельного железа, свернутые в невозможные узлы; да, стекол в большинстве в домов нет — повылетали во время бомбежек. Но тротуары уже расчищены, завалы местами разобраны и, главное, люди! Людей на улицах не то, чтобы много перед комендантским часом, но они есть.
На углу улицы Горького суета. Грузовик ЗИС, с кузовом, до верху наполненным битым кирпичом, медленно полз в сторону по дороге.
Женщины в фуфайках, перетянутых ремнями, разбирали завал у дома, где прямым попаданием бомбы снесло угол.
