Работали в основном молча, спокойно, но я обратил внимание, что изредка, перебрасываясь словом, улыбаются. Кирпичи летят по цепочке из рук в руки. Она из женщин остановилась, поправила платок, проводила взглядом наш автобус и помахала вслед рукой.
Михалыч затормозил у общежития. Первым вышли женщины, я следом, с аккордеоном и скрипкой, остановился рядом с Михал Михалычем. Шофер поглаживал рукой капот автобуса, на лице блуждала улыбка.
— Поднимешься с нами? — спросил его. — Мы как-то сегодня про обед забыли, поешь, горячего приготовим.
— Нет, я в гараже перекушу, — ответил Михалыч. — Я свою малышку теперь одну не оставлю, — и снова погладил капот. — Мотор — зверь! Это еще сегодня в треть силы ехали, хотя так и подмывало полную скорость выжать! Но, сам понимаешь, дороги какие… Моя «Молния»!
Я хмыкнул, про себя усмехнувшись: «Ну-ну, „Молния Маквин“, прямо!», но вслух ничего не сказал. Да и сказал бы — не поняли.
В автобусе зашумели. Я вернулся к двери, заглянул внутрь. Дядя Ёся махал руками и разорялся:
— Вова, ну что, скажи, сделается твоим тамтамам? Таки что ты с ними таскаешься, как кошка с чужим куском сала? И тарелки оставь, — уговаривал Вову Иосиф Самуилович. — Завтра Михалыч приедет, привезет в целости и сохранности.
— А вы свои скрипки с собой носите, — резонно заметил Вова.
— Так то скрипка, она нежная, — ответил настройщик, прижимая к груди свой инструмент.
— Барабаны тоже нежные, я их люблю, — ответил Вова и, подхватил тамтамы и пошел на выход.
Я улыбнулся. Забрать «барабаны» у этого большого ребенка нереально.
Женщины уже поднялись в нашу комнату, а мы с Иосифом Самуиловичем задержались у стола дежурного.
— Егорыч просил передать, чтобы вы, как вернетесь, сразу доложили Корзунову, — сообщил нам парень. — Тот несколько раз о вас справлялся.
И протянул мне трубку телефона.
Я попросил соединить с Главполитуправлением, потом сказал внутренний номер и ждал, пока соединят с Корзуновым.
— Вернулись? Отлично! — в голосе старшего политрука не слышалось радости, только огромная усталость. — Шестаков, завтра с утра жду тебя в Главреперткоме. Всю плешь проели по поводу вашего репертуара. Совещание будет. И писателя с собой захвати.
— Какого писателя? — не понял я.
— Того, который письма Мехлису строчит. Нашелся мастер эпистолярного жанра на мою голову! — прорычал мне в ухо Корзунов и отключился.
— Иосиф Самуилович, — я положил трубку и повернулся к старому еврею.
Но он уже топал по лестнице, поднимаясь на второй этаж. Быстро догнал его и спросил:
— Дядя Ёся, там Корзунов кажется очень зол на вас. Что за письма вы Мехлису отправляли?
— Какие письма? Разве это письма? Так, одно маленькое письмецо с нотами и словами твоих песен, — ответил мне дядя Ёся. — От себя только просьбу добавил: передать в Союз композиторов, — он притормозил, серьезно посмотрел на меня и воскликнул:
— Вот таки скажи мне ответ на один простой вопрос: если Иосиф Самуилович тебя человеком не сделает, то кто сделает⁈
Я растерялся, впервые не зная, что ему ответить. Управлять дядей Ёсей можно было примерно так же успешно, как погодой.
Он постучал в дверь нашей комнаты.
— Входите! — послышался из-за двери голос Зинаиды Ованесовны.
Пока я разговаривал по телефону и потом выяснял у Иосифа Самуиловича, что он отправлял Корзунову, женщины уже скинули полушубки, валенки и разбирали вещмешки. Зоя перекинула через плечо полотенце и упорхнула в душевую. Вова сидел у стола и гипнотизировал взглядом подаренный Кацнельсоном боченок.
— Ой-вэй, кушать надо хорошо и часто — по возможности, — запричитал дядя Ёся.
Он быстро снял полушубок, повесил его на вешалку у двери, потом устроил скрипку на одной из пустых кроватей.
— Кто сегодня назначит себя дежурным по кухне? — спросил он.
— Наверное, я, — ответил ему.
— Тогда готовься к трудовым подвигам! — Иосиф Самуилович вручил мне бочонок, прошагал к одному из мешков, которые привезли после концерта от Ильи Несуновича, поднял его и быстро покинул комнату.
Я тоже не стал задерживаться, присоединился к нему буквально через пять минут. Вошел на кухню и невольно остановился.
— Ничего себе! Это откуда? — вырвалось у меня.
— Я бы ответил, что от верблюда, но эти звери вряд ли когда-нибудь кушали ту амброзию, которую мы сейчас приготовим, — ответил Иосиф Самуилович.
Бочонок уже был открыт и я заглянул — квашеная капуста! Скулы свело от предвкушения, во рту собралась слюна. Рядом, на столе лежали клубни картофеля, морковь и две свеклы — слегка дряблых, но на борщ пойдут. Тут же, завернутый в пергаментную бумагу, лежал шмат сала. Рядом краюха хлеба, от которой Иосиф Самуилович ловко отрезал несколько ломтей. То же самое проделал с салом, соорудил бутерброды и, уложив их на фаянсовую тарелку, скомандовал:
— Коля, тебе доверяется покормить наших женщин и Вову. И сам перекуси. Потом возвращайся, чистить картошку.
— А вы, Иосиф Самуилович? — спросил его.
— Ой-вэй, юноша, таки разве можно быть на кухне и одновременно быть голодным?
Я не стал спорить.
Вова, заглотив свой бутерброд, тут же отправился «помогать» на кухню. Мы посидели чуть дольше с Зинаидой Ованесовной, но потом тоже отправились к дяде Ёсе. Он колдовал над кастрюлей, словно волшебник. Скоро непередаваемый аромат борща заполнил кухню, поплыл по коридорам.
Я первым налил в миску и, заметив взгляд Иосифа Самуиловича, сказал:
— Пойду дежурному отнесу. Парень сидит там, слюнки глотает.
Осторожно держа на весу тарелку с горячим супом, спустился вниз.
— Вот спасибо! — не сводя взгляда с угощения, поблагодарил дежурный.
— На здоровье! — ответил ему.
Он взял ложку, зачерпнул, но не успел поднести ко рту — зазвонил телефон.
— Общежитие Главполитуправления, — ответил дежурный. — Да. Есть!
И передал трубку мне.
— Николай Шестаков, командир агитбригады «Огонек», — сразу по всей форме представился я.
— Шестаков, планы меняются, — услышал я в трубке голос Корзунова. — С утра собирайтесь в дорогу. Завтра после Главреперткома сразу выдвигаетесь в Наро-Фоминск… Ты ведь из Наро-Фоминска? Вот заодно родной город посмотришь.
Глава 19
После ужина я набросал слова еще одной песни. Не помню, когда она была написана точно, то ли в сорок втором году, то ли в сорок четвертом, но даже не стал заморачиваться этим вопросом. Её исполнял Утесов, и не удивлюсь, если
