он уже репетирует.
— Иосиф Самуилович, тут песня для вас, — я передал листок дяде Ёсе. — Доставайте свои волшебные нотные тетради.
Напел ему мелодию, Иосиф Самуилович быстро записал ноты.
— Я где-то это уже слышал, кажется, Лазарь Ёсифович ее готовится хорошо спеть.
— Лазарь Ёсифович? — не понял я.
— Да, Вайсбейн. Он в том же коммерческом училище в Одессе учился. Какие люди оттуда выходят, какие люди! — он воздел руки к потолку, будто к самому Богу. — Я всего на шесть лет его старше, и когда он начал учиться, я уже начал настраивать скрипки. Но вот я свою фамилию Кушнер не стал менять, а Леня поменял, и таки хорошо поднялся, скажу тебе.
— Вы сейчас про Утесова говорите? — догадался я.
— Таки, а что удивляться? Наша небольшая Одесса — кузница больших талантов, — сообщил мне еврей, в голосе звучала гордость за родной город. — Хорошая песня… — он промурлыкал себе под нос мелодию куплета. — В этом есть что-то настоящее, — кивнул он. — Но почему я? Голос у меня не ахти какой.
— Как раз ваш голос и подойдет, зря переживаете, — успокоил его. — И потом, если ее спою я, то у слушателей случится когнитивный диссонанс. Образ не тот у меня, зеленый слишком. Это как если бы наша Зинаида Ованесовна партию Джульетты исполнила. Споет она, без сомнения, великолепно, но вот представить ее пятнадцатилетней девушкой у публики не получится. Так же и здесь. Я думаю, эту песню должен петь взрослый мужик, желательно прокуренным голосом.
— Ой-вэй! Даже для такой хорошей песни я не стану брать в рот эту гадость! — воскликнул Иосиф Самуилович, всплеснув руками. — Хватит, что у нас Михалыч таки дымит, как все трубы завода «Серп и молот» одновременно. Может, ему предложить спеть? — и он хитро посмотрел на меня.
— Думаю, что спеть он сможет только одну песню — про его новый автобус, — я рассмеялся.
— Тихо, люди уже спят, — дядя Ёся кивнул в сторону кроватей. — Пойдем на кухню, там можно тихонько отрепетировать.
Я взял аккордеон, дядя Ёся сгреб со стола ноты и мы тихонько вышли, притворив за собой двери. На кухне я заиграл на аккордеоне, Иосиф Самуилович спел, хмыкнул, спел еще раз — уже без музыки.
На кухню заглянул кто-то из жильцов общежития, в исподней рубахе и галифе, ноги были обуты в мягкие бурки.
— Мне показалось, что Утесов поет, — сказал он, подозрительно посмотрев на дядю Ёсю.
— Вам неправильно показалось, молодой человек, — ответил ему Иосиф Самуилович. — Если мы громко репетируем, то будем потише, чтобы не мешать спать.
Хмурый человек бросил еще один подозрительный взгляд, но не стал больше ни о чем спрашивать, ушел.
Иосиф Самуилович кивнул мне, я тихонько наиграл мелодию, он спел песню еще раз, удовлетворенно хмыкнул и заметил:
— Ты прав, эти бурные страсти не для таких нежных юношей, как ты, — он свернул нотный лист трубочкой и постучал им по ладони левой руки. — Таки твой сценический образ предполагает петь «Взвейтесь кострами синие ночи», желательно с горном в руках или барабаном на пузе. Хотя нет — барабан таки лучше убрать.
— Почему? — удивился я.
— Вова плакать будет, придется ему отдать, — и дядя Ёся скорчил такую уморительную рожицу, передразнив нашего любителя барабанов, что я невольно расхохотался. — Коля, если еще что-то есть в том запасном шкафу памяти, который находится в твоей голове, таки открывай и доставай. Сейчас сразу запишем.
Я задумался… И вдруг вспомнил еще одну песню, написанную в две тысячи девятнадцатом году. Я ее исполнял как-то на концерте в нашем клубе, уже будучи на пенсии — просто попросили выступить.
Начал напевать, но дверь в кухню отворилась и, слегка нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Вова.
— Я пить хочу, — сообщил он нам.
Прошел к бачку с водой, открыл крышку и зачерпнул полный ковшик. Дядя Ёся посмотрел на Вову, потом на меня и выдал:
— Скрипка слишком изящна для такой бодрой мелодии. Эту песню надо исполнять хором, под гармошку, баяны, а в нашем случае под аккордеон. Ни очень к месту будут барабаны.
— Барабаны⁈ — тут же возбудился Вова, разобрав по движению губ знакомое слово. — Я сейчас принесу!
— Ой-вэй, Вова, иди спать, — покачал головой Иосиф Самуилович. — Все порядочные люди уже спят. Если мы сейчас начнем барабанить, то эти порядочные люди сразу забудут о том, что они таки порядочные и вспомнят все плохие слова, которые они когда-нибудь слышали. И я нисколько даже не сомневаюсь, что они скажут все эти слова по нашему адресу. Завтра в автобусе, пока будем ехать, отрепетируем.
Вова пробурчал что-то, зевнул и ушел.
— Ты тоже иди, Коля, — дядя Ёся расправил перед собой ноты, — я посижу еще немного, запишу.
Я не стал спорить, продел руку сквозь ремень аккордеона и тоже вышел из кухни. Улегся в кровать, натянул ватное одеяло до самых глаз, но заснуть получилось не сразу. Завтра едем в родной город настоящего Коли Шестакова…
Получится ли у меня кого-то узнать? Да и остался кто-то из тех, с кем был знаком Коля, в живых? И сам город… Я в своей прошлой жизни часто бывал в Нарофоминске, там жили родители моей Валентины. Тесть в это время на фронте, а вот мать в городе, она пережила немецкую оккупацию. Она рассказывала, что успела уехать в Москву буквально в последний момент, и вернулась весной. Моя жена родилась уже после войны, в пятьдесят шестом году…
С такими мыслями, наконец. Задремал. Сквозь сон слышал, как в комнату вернулся дядя Ёся, что-то уронил, потом шарил рукой по полу, видимо, собирая рассыпавшиеся ноты. Укладывался он долго, потом под ним скрипела панцирная сетка кровати, но скоро он заснул, тихо похрапывая.
Впервые за все время что я провел здесь, в сорок первом году, мне приснился сон.
Снилась бабушка Коли Шестакова, её лицо было размытым, сквозь него проступали черты моей покойной матери. Потом вдруг увидел Валентину — в шинели и со снайперской винтовкой за плечами. Во сне я почему-то называл свою супругу, оставшуюся в другом времени, Тамарой…
Утром, наскоро позавтракав, я пошел в Главполитуправление. Иосиф Самуилович догнал меня, когда я был уже на улице Фрунзе.
— Дядя Ёся, а вы
