ведёт сам Иван Иванович… Великий князь Московский, уже разлетелся по всему княжеству.
Назад это отыграть можно было, но… в эти времена слова имели больший вес, чем в будущем. Скажи теперь «князь остаётся в Кремле» и пойдут шептать, что мать его прячет, что боится, что мальчишка слаб.
А слабых тут не любят. Слабых тут едят.
И кто знает… вдруг именно на это и рассчитывают Дмитров и Меньшой.
К слову, я когда узнал, что Дмитров решил идти в поход, тут же послал за Главом. Потому что он мне меньше полугода назад докладывал, что Юрий Васильевич слаб здоровьем. А тут не на прогулку он собрался, а, МАТЬ ЕГО, НА ВОЙНУ!
Кстати, о матери… на время, пока Дмитров будет на войне, Мария Ярославна решила вернуться в Москву. И это тоже настораживало… очень.
Потому и написал в Курмыш Григорию.
Поначалу я не собирался его брать в поход. Потому как помнил, что Григорий ещё после Великого Новгорода сказал, что это его последний поход. А потом случилась Сурская дуга, и он, понятное дело, в стороне не остался. Я уж думал, что всё, больше ему не придётся трястись в седле. Но… больше, чем Григорию, я в этом мире не верил никому. После него — Семён. После Семёна — Ратмир и Воислав. Был ещё Лёва, да только Лёва уплыл к чёрту на кулички корабельное дело перенимать, и вернётся не скоро. Был Богдан, но Богдан уже не боец, потому как саблю в руке он не сможет удержать. Да и он мне нужен был в Москве.
В Москве у меня оставалось всё, ради чего я вообще копчу здесь небо. Алёна… моя любимая жена понесла и, судя по всему, как раз-таки после той бани. Аня, Анфиса, Юра, Нува, Олена, Инна… вот их Богдан и оставался стеречь. И даже несмотря на то, что он не мог держать саблю, уверен, в обиду он моих не даст.
Но вернёмся к Григорию. Ему я отписал, что нужна его помощь. И ему, Семёну, Ратмиру, Воиславу надобно отобрать не меньше тридцати лучших курмышских дружинников. Таких, которым можно было верить без оглядки. Таких, что ни сном ни духом не связаны с Москвой, с боярскими дворами, с чьими бы то ни было посулами. Только своих и желательно проверенных боем. Как подойдём к Нижнему они сменят рынд при Иване Ивановиче. И дальше Великого князя будут стеречь только они.
Рынды запятнали себя во время побега из Кремля Углицкого и Волоцкого. И хоть из тех никого на службе не осталось, но все они отбирались из боярских семей. А боярские семьи нет-нет да и смотрят, куда ветер дует. И второй раз на те же грабли я наступать не собирался.
Всё это я с Марией Борисовной уже обговорил. До последнего человека, до последней мелочи.
Все эти события пролетели перед глазами за один миг. После чего я посмотрел на Мария Борисовну.
— Я верну его домой живым и здоровым, — сказал я.
Она кивнула.
— Я тебе верю.
* * *
Домой я вернулся по темноте. На пороге скинул кафтан на лавку, прошёл в горницу к Алёне, поцеловал в щёку.
— Как ты? — спросил.
— Всё в порядке, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. И легко было догадаться почему. Она уже знала, что скоро я уйду на восток, к Казани, и ничего тут не поделаешь.
Мы посидели немного. В какой-то момент ужинать пришла Олена и села рядом с Алёной. Они болтали о своём и, поев, я поднялся из-за стола.
— Ты куда? — спросила Алена.
— Пойду к девчонкам загляну.
Она кивнула, после чего я пошёл к лестнице.
В детской горела свеча. Анфиса с Юрой возились на полу с тряпичными зверями, Аня улеглась в своей кроватке и внимательно слушала сказку, что рассказывала Нува.
Она сидела рядом, у изголовья, и одной рукой гладила Аню по голове. Вот только когда я вошёл Нува быстро сунула что-то под подушку.
Я сделал вид, что не заметил. Присел к Анфисе, потрепал её по голове, спросил, кто из зверей сегодня главный воевода. Она ткнула пальцем в облезлого медведя и заявила, что это я.
Я хмыкнул.
— Ну, спасибо, дочь, удружила.
Мне вручили эту куклу, и я играл с Анфисой и Юрой. Пока в какой-то момент Нува не встала и поклонилась.
— Господин, дозволь выйти на пару минут. Воды детям принести.
— Иди, — кивнул я.
Дверь за ней закрылась, и я, выждав миг, подошёл к лежанке. Сунул руку под подушку. Пальцы нащупали что-то твёрдое, перетянутое нитью. Я вытащил и увидел куклу. Она была сшита из лоскутов и набита зерном, к груди был пришит небольшой клок волос.
А глаза зелёные… такой цвет глаз был только у одного человека, что я знаю. У Алёны.
Я стоял и смотрел на эту дрянь, и внутри у меня всё похолодело. Не от страха… я в эту магию не верил ни на грош, ни в прошлой жизни, ни в этой.
Нува вернулась с кувшином. Поставила его на лавку, выпрямилась и тут увидела моё лицо. Я молча показал ей куклу, вытащив её из кармана, потом на дверь.
Если негры умеют бледнеть, то это был тот случай. Кожа у неё посерела, уж не знаю игра света это была или нет. Она пошла к выходу, опустив голову, как на плаху.
В сенях я остановился, повернулся к ней.
— Что это значит? — спросил я и достал куклу.
— Я могу всё объяснить, господин, — выдавила она.
— Я в этом не сомневаюсь, — сказал я. — Потому и не ору на тебя, а спрашиваю. Что это?
Нува опустила глаза. Молчала долго, я уже думал придётся вытягивать слова клещами. А потом она тихо сказала.
— Беда идёт, господин.
— Блин, — вырвалось у меня. — Какая нахрен беда? Что ты несёшь?
— Я не должна этого говорить. Это помешает твоему делу и…
— Ну уж теперь-то я от тебя точно не отстану. — Я шагнул ближе. — Рассказывай.
Она снова уткнулась взглядом в пол.
— У тебя сильный дух, господин, — заговорила она. — Тебе покровительствуют большие силы. Я это вижу с первого дня. И у тебя должен был родиться сын! А родилась дочь.
Я нахмурился.
— И что с того? — спросил я. — Причём тут эта твоя
