— Через три дня приходи, — постучал пальцами по столу казначей. — Государь сейчас везде наших ставит. Решим. Ветераны нынче в почете. Дело твое несложное, чай не гильдейскую цепь себе купить хочешь.
Неф вышел на улицу, ощущая приятную тяжесть в суме на боку. Он мог бы пойти и озолотить всех шлюх на улице Веселой, как сделали его сослуживцы. Мог бы пить вино день и ночь или есть изысканные яства. Люди, мечтавшие у костров о котлетах и люля-кебабе, ели теперь все это, пока не полезет назад. А когда оно все-таки лезло, ели снова. Котлеты говяжьи, бараньи, свиные, свино-говяжьи, с перцем и чесноком. Все солдатские мечты осуществились сразу и вдруг. Лучшие вина, лучшая еда и лучшие бабы. Что еще нужно для полного счастья? Разве не об этом они думали двадцать лет, стоя по ноздри в грязи и крови? Так деньги, собранные с купцов и лавочников, понемногу возвращались обратно, бурной рекой вытекая из дырявых солдатских карманов. Но Неф не хотел погружаться в пьяный дурман. Впервые за десятки поколений бессмысленного прозябания кто-то из его рода был близок к осуществлению своей мечты. К осуществлению поистине великой цели.
Старый воин вспоминал рассказ отца, легенду, передававшуюся в их семье почти тысячу лет. Легенду про далекого предка, который смог уцелеть. Именно его истинное имя носит Неф, и он им по праву гордится.
* * *
Год шестьдесят пятый от основания Храма. Пер-Рамзес. Год 1110 до Р.Х.
Безымянный вышел из храма Сета и мечтательно посмотрел на закатное солнышко. Он молод, силен, и в его сердце поют птицы. Сейчас идет время Перет, месяц Хатир, а это значит, что Нил разлился, а лютая жара осталась в прошлом. На улице царит приятное тепло, а вся Дельта цветет, как дивный сад. Крестьяне день и ночь тащат журавлями-шадуфами воду на свои огороды, а спешно строившиеся водяные колеса сейчас простаивают. Они заработают, когда разлив спадет.
— Дивное дело эти колеса, — Безымянный почесал лысину под париком. — Велик царь Эней, да и сын его Ил не уступит отцу. Великой премудростью наделили их боги.
Боги! Безымянный поморщился, словно его внезапно посетила зубная боль. Святилища Сета закрывали один за другим. И только тут, в столице Нижнего Египта, такой храм еще вел свою службу. Один на весь Египет, последний из всех. Власти Талассии, покорившей Страну Возлюбленную, владыку Тартара не жаловали и поклонения ему не одобряли. Безымянный понимал, что закрытие и этого храма лишь вопрос времени. Но он грустные мысли гнал от себя прочь. Он все равно этого не увидит, потому что когда-нибудь получит назначение то ли в Сидон, то ли в Неаполь, то ли в Вавилон. Мир внезапно стал таким маленьким и таким близким, что даже домоседы-египтяне перестали проводить процедуру похорон, когда уезжали за пределы своей земли.
Древние боги понемногу умирали. Уже запретили приносить жертвы Себеку и крокодилам, его живым воплощениям. В двадцать первом септе начались было волнения, но туда пришли солдаты во главе с царевичем Александром и мигом навели порядок, перебив кучу народа. Еще крепко держались Фивы с храмом Амона. Власти не трогали Мемфис и святилище быка Аписа, но цель вырисовывалась ясно, как день. Старым богам в Египте не бывать. Их шаг за шагом изведут, с каждым годом все туже и туже затягивая удавку на горле всесильных когда-то египетских жрецов. Безымянный, в общем-то, против этого не возражал, он и сам уже устранил одного из влиятельных слуг Амона, дерзкими речами смущавшего паству. Юноша чтил Сераписа и Немезиду, но и бога Сета он почитал совершенно искренне. Здесь, в древней вотчине царей-гиксосов его почитали многие.
Он сейчас один Безымянный на оба царства. Раньше отец служил здесь, да только госпожа возвысила его, сделав главой всех Теней Наказующей. Это великая честь, и вся немалая семья переехала в Энгоми, оставив старшего сына здесь, в Пер-Рамзесе.
Впрочем, великий город уже приходил в упадок. Пересыхающий восточный рукав не давал нужного количества воды, а цветущие некогда земли превращались в бесплодные пустоши. Жизнь уходила отсюда и по другой причине. Царского двора здесь больше нет, а столицу префектуры перенесли в Александрию, бывший Пер-Месу-Нейт, капризом всесильного царя Энея переименованный в честь внука. Того самого, что со свирепостью голодной гиены смирял любой мятеж.
— Мерит! — крикнул он, заходя в отцовский дом, что теперь принадлежал только ему.
Безымянный еще молод, и у него нет жены. Но отец перед отъездом сговорил за него девушку из хорошей семьи. Она еще слишком юна для брака, ей всего десять, но года через два-три он введет ее в свой дом.
— Мерит! — крикнул он недовольно.
Одноэтажный дом, построенный по обычаю Страны Возлюбленной квадратом с внутренним двориком, имел одно отличие от всех остальных. В углу двора стояла голубятня, куда прилетали из Энгоми одни птицы, а назад улетали совсем другие, привезенные в ивовой клетке. Вот и сейчас знакомый голубь терпеливо сидит на жердочке, ожидая порции зерна и чистой воды. Безымянный присмотрелся к нему, намереваясь снять письмо, но остановился похолодев. На лапке не было ничего.
— Что это значит? — пробормотал Безымянный, облившись ледяным потом. — Неужели Мерит посмела? Да быть того не может. Она ведь родилась в этом доме.
Стукнула калитка, и юноша услышал гнусавую песенку. Старая служанка, несущая на сгибе руки корзину с зеленью и свежей рыбой, двинулась в сторону кухни. Она коротко поклонилась хозяину, бросила на голубя равнодушный взгляд и пошла заниматься своими делами. Застучал нож по доске, и этот звук хоть немного скрасил жуткое пение старухи. Слуха у нее не было вовсе.
— Господин! — высунулась она. — Скоро рыба будет готова. Я хорошего сома купила.
— А ты не видела, когда голубь прилетел? — спросил ее Безымянный, у которого совершенно пропал аппетит.
— Не видела, господин, — пожала та плечами. — Я же на рынке была. Да и на кой он мне? Еще дедушка твой покойный не велел птиц трогать. Нешто посмею я.
— Поня-я-ятно! — протянул Безымянный и пошел в свои покои. Ему надо собраться, потому что голубь без письма означал только одно: беги со всех ног. Старинный сигнал, знакомый всем Безымянным, годами работающим под прикрытием. Он означал срочный отзыв с задания. Только вот он не на задании. Некуда и незачем его отзывать. А значит, случилась беда, о которой отец хотел его предупредить.
— Я в порт схожу, — сказал он служанке. — Мне подарки из Энгоми привезли.
— А рыба как же? — с нешуточной обидой посмотрела на него служанка.
— Я приду и поем, Мерит, — ответил юноша. — Я сыт, лепешку купил по пути.
Если и был способ более верный, чтобы заставить рассерженную старуху уйти с глаз долой, то Безымянный его не знал. Мерит с пиететом относилась к собственной стряпне. Он спешно бросил в суму кошель с деньгами и несколько перемен одежды, а потом выскользнул незамеченным. Безымянный шел не оборачиваясь. Он знал, что никогда не увидит больше родного дома, так зачем рвать сердце. Он и впрямь шагал в порт, только не для того, чтобы забрать подарки. Он купит место на корабле и поплывет в Энгоми. Там его точно не ждут.
Новая столица мира ворвалась в него шумом, криками и разноцветьем пестрой, многоязыкой толпы. Порт кишел кораблями так, что Безымянный ощутил укол ревности. Пер-Рамзес был немногим меньше, но теперь напоминал ему деревню, тихое сонное захолустье, где никогда ничего не происходит. Здесь же за час событий происходило больше, чем в Пер-Рамзесе за год. Вот разгружают зерно, привезенное из Египта, а на его место несут амфоры с маслом. Вот тащат кипы шерсти, кладут их на тележку, запряженную крохотным осликом. Бедный ослик, что был ростом чуть больше собаки, меланхолично жевал какую-то ветку, пока тюки клали одним на другой подобно высокой горе.
Вот пляшут чудные девки в ярких одеждах, круглолицые, невысокие, почти черные. Они увешаны звенящими браслетами, и зажигательно бьют босыми пятками по плитам площади, получая одобрительные крики и свист матросов. Смуглый мужик с крашеной бородой ходит по кругу с плошкой, и туда летят медяки.
