Вот сидит тощий как скелет паренек и играет на дудочке. Кобра, мерно покачиваясь в такт унылой мелодии, приводит в ужас толпу, охающую и ахающую вокруг. Безымянный так впечатлился, что тоже медный халк бросил.
— Пирожки! Пирожки! — зычным голосом орет какая-то деваха, и парень вдруг почуял, как урчит голодное брюхо. Он купил за несусветную цену пышную булку и впился в нее зубами. Кусок теста, набитый одуряюще пахнувшей бараниной, порубленной в мелкое крошево, был до того вкусен, что он испустил стон наслаждения. Безымянный укусил еще три раза, и столичное лакомство исчезло в его брюхе без следа.
— Кто у нас знает тут все? — спросил он сам себя, и сам себе же ответил. — Возчики, которые богатых людей возят. У нас такие тоже есть, немного, правда. Не как тут.
Он оглянулся и увидел целую вереницу рикш, призывно махавших ему рукой. Безымянный подозвал ближайшего и сел в плетенную из лозы колесницу, сидушка которой была заботливо застелена куском сероватого холста.
— В странноприимный дом, — сказал он. — Только чтобы там рвани не было, шума, и чтобы кормили прилично.
— Один обол, господин, — белозубо улыбнулся возница. — В лучшем виде доставлю. Вещей, я смотрю, ты с собой не взял.
— Да, — кивнул Безымянный. — Их завтра другим кораблем привезут. Уж очень их много.
— Надолго к нам? — понимающе спросил рикша, бросая слова через плечо.
— Да пока все храмы не обойду, — ответил юноша. — Я слышал, тут священных мест много. Храм Сераписа, Гефеста, Великой Матери, Гермеса, Немезиды…
— В храм Наказующей сейчас не пускают, — пугливо шепнул рикша. — Там… нехорошо там сейчас, господин.
— А что случилось-то? — удивился Безымянный.
— Да, говорят, среди слуг богини злодеи завелись, — страшным шепотом, округляя глаза, заявил рикша. Он уже остановился около трехэтажного здания, где внизу работала харчевня, распространявшая совершенно немыслимые запахи.
— Что за злодеи? — тоже округлил глаза Безымянный.
— Ну, злодеи! — недоуменно посмотрел на него возчик. — На государя нашего Ила презлое умышляли. Так в газете написали. Их воины окружили, и под корень всех, под корень! Так им, сволочам, и нужно.
— Ясно, — мертвым голосом сказал Безымянный. — Теперь мне все ясно. Вот твой обол, любезный. Я тут остановлюсь.
— Премного благодарен, господин, — поклонился возчик. — Хорошо тебе помолиться.
Безымянный прожил в столице несколько дней, бесцельно толкаясь на ее рынках и площадях, поедая незнакомые деликатесы в ее харчевнях и слушая, слушая, слушая… Все его самые скверные предчувствия оправдались. Он еще не раз услышал про умышлявших на государя злодеях, а потом даже пошел в храм Немезиды, откуда его выперли без малейшего стеснения. Сердобольный стражник, которого Безымянный повел в таверну, выболтал ему все без утайки. Тогда-то юноша и услышал, что за злодеев тут перебили. Говорливый мужик упомянул слово «тени». И он же сказал, что из них не уцелел ни один. Ни мужчина, ни женщина, ни дитя. Потому как под корень было велено истребить поганое семя. Он, верный слуга государев, в тот день отличился. Двоих предателей копьем сразил, молодку и сына ее, мальчишку трех лет от роду.
Безымянный, с трудом сохраняя самообладание, слушал его, кивал, поддакивая, а потом проводил пьяненького друга до дома. Там-то он его и уронил на землю, да так удачно, что стражник, ударившись головой о камень, больше не поднялся. А Безымянный, оставшийся один-одинешенек на всем белом свете, начал думать, что же ему делать дальше. Дома нет, денег совсем мало, родни тоже больше нет. Зато враги есть и смерть за плечами. И ничего-то он умнее не придумал, чем пойти следующим же утром в лагерь легиона, расквартированного за городом.
— Я ваши картинки не понимаю, — седоусый трибун вертел в руках свиток, в котором было написано, что юноша Нефериркара является сыном жреца Амона из оазиса Хенем-Исут, расположенного в глубине Ливийской пустыни. Свиток был украшен огромным количеством храмовых печатей, подлинность которых здесь определить было некому. Да и сам оазис настолько далек, что лишь купцы, идущие к озеру Чад, иногда посещали его.
— Тут написано, что я потомок знатной семьи, господин, — почтительно произнес Безымянный. — И что я, как подобает благородному, обязан службой подтвердить звание эвпатрида Талассии.
— Двадцать лет, парень, — внимательно посмотрел на него воин. — Двадцать лет свое ожерелье подтверждать будешь. Или пока до сотника не дослужишься. Таков закон.
— Я знаю, — спокойно ответил Безымянный.
— В гоплиты ты не годишься, — осмотрел его трибун, — тощий слишком. Сдохнешь прямо на учениях. Из лука умеешь стрелять? Или пращой пользоваться? Или дротики метать?
— Из лука хорошо стреляю, — ответил Безымянный. — Я с детства охотился.
— В третью сотню пойдешь, — удовлетворенно кивнул трибун и доверительно шепнул. — Там лучников недобор, но зато командир душевный. С ним не пропадешь, он за своих горой. Как, ты сказал тебя зовут?
— Нефериркара, господин, — с готовностью ответил Безымянный.
— Да Сету в задницу такое имя, — поморщился тот. — Пока тебя в бою позовешь, убьют три раза. Неф! Теперь тебя зовут Неф.
— Как прикажет господин, — четко ответил солдат Неф, последний из Безымянных, Теней богини Немезиды Наказующей. Человек, начавший новую жизнь.
Глава 22
Ослик с тележкой, молчаливая баба с трехлетним мальчонкой, кое-какое добро, купленное на первое время, и подорожная из Дома Оружия. Таково было достояние Нефа, который вместе с караваном следовал к новому месту службы. Бумага была подписана одним из вельмож, который по счастливому стечению обстоятельств еще совсем недавно служил сотником в Ветеранском легионе.
Надо сказать, вопросы в столице теперь решались быстро. Новый ванакс за лень и волокиту гнал чинуш со своих постов без пощады, а на их места ставил тупых и верных вояк, хоть и не шибко сведущих в делах. Было таких назначений немного, но сам факт подобной возможности придал государственным мужам невиданную ранее прыть и рвение. Все ржавые шестеренки бюрократии смазались сами собой, а одуревшая от ужаса чернильная братия закусила удила и понесла, как кобыла-аутсайдер, простимулированная перед забегом флаконом скипидара под хвост.
Почувствовавшие вкус к богатой жизни обитатели военных лагерей как будто с цепи сорвались. Кто-то, как взлетевший в немыслимые высоты десятник Тойо, силой брал всех баб без разбору, от рабынь до гербовых эвпатрисс, а кто-то, подобно казначею легиона, набивал карманы, пока государь смотрит сквозь пальцы на все проделки своих соратников. Неф отдал за назначение десять статеров, и было это совершенно неслыханной суммой. Старый солдат понимал, что его бессовестно обирают, но спорить не стал, заплатив за подорожную столько, сколько велели. Так через десять дней после отказа от собственной земли он очутился в предгорьях Этны, где вокруг, кроме означенного порохового завода, леса, залежей серы и несметного количества зверья не было ничего. Разве что небольшая пристань, куда приходили корабли с селитрой из далекого Синда.
— Ну, вот мы и на месте, — с удовлетворением сказал он. — Ана!
— Да, господин, — испуганно ответила рабыня, опустив глаза к земле.
— Тут жить теперь будем, — сказал Неф на родном языке.
— Как прикажет господин, — равнодушно ответила рабыня, египтянка, как и он сам.
Людей в Автократории все еще воровали, но, поскольку за это полагался крест, кол в задницу или рудники, что намного хуже любой казни, то делали это аккуратно и чисто. Крали, в основном, юных девушек, ломали их за месяц-другой, а потом фабриковали документы, как будто бы они рабыни домородные, воли никогда не знавшие. Потом их продавали в какой-нибудь бордель для матросов, где те превращались в совершенно забитых животных, живущих скорее по привычке, чем по желанию. Ни воли, ни разума в них не оставалось, и такие девушки становились деревянными куклами, слепо выполнявшими любое желание хозяина. У них самих желаний оставалось немного — поесть, поспать, и чтобы не били. Волю к жизни этим женщинам давали только дети, которыми они обзаводились очень скоро, и почти всегда неизвестно от кого. Выработанный веками навык держать рабынь в повиновении говорил хозяевам, что только дети и становятся для таких несчастных единственным смыслом жизни, тем светлым огоньком, что не даст им прыгнуть со скалы или перерезать себе горло.
