Поднялся, погладил ее по голове еще раз и словно само собой как-то родился вопрос у меня.
— Как звать тебя, милая?
— Надей… Надеждой мамка… — Она всхлипнула.
— Надежда значит. — К горлу словно ком подступил. Надежду значит я спас. Мы спасли. Как после такого в знаки и символы не поверишь.
Отошел на шаг, повернулся, взлетел в седло.
— Не бойся ничего. — Молвил ей, а потом уже громко и зычно своим собратьям — По коням!
Бойцы медленно поднимались в седла, и мы всем отрядом двинулись обратно к дороге.
Ехали молча. Я обдумывал произошедшее.
Вся вылазка заняла у нас не больше получаса. Вернувшись к Смоленской дороге, мы оказались где-то в центре моего конного воинства. Стройные колонны двигались вперед, на запад. Мы, построившись узким строем по двое и чуть ускорившись, стали обгонять.
Служилые люди, видя меня, привставали в стременах, кланялись.
А я думал.
Выходило, что по всей земле русской от Смоленска досюда. На север и на юг на несколько дней пути, растянулись фуражиры короля Жигмонта. И все дальше и дальше эта зараза, гниение это проникает внутрь нашей земли. Все больше банд, отрядов, лиходеев под знаменами Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского.
Надо кончать с этой гидрой. Отсечь головы, сжечь.
Понимал я это давно, а вот здесь воочию увидел. И ох как не по — нраву мне оно все это пришлось.
Через некоторое время сотня Якова вновь вышла в авангард. Мы вновь пересекли какую-то речушку, название которой я не знал. Уверен, на картах она была отмечена. Но не до них мне было. Идем да идем по тракту к Вязьме.
Через водную преграду имелся мост. Новый, недавно срубленный.
Каркали вороны. Много их было и вились они, садились чуть поодаль в камыши.
Там, когда переправлялись, я приметил пару сваленных подвод, а еще трупы. Послал разведать. Дозорный вернулся бледный, доложил, что с виду на ляхов похожи, но разобрать трудно. Подойти, смердят сильно. Убиты давно, стрелами. Возы явно пытались оттащить к лесу, чуть поодаль, как-то спрятать, но не вышло. Опрокинули там, где они окончательно встали. Разломали. Сделали так, что ремонту они практически не подлежат.
А мертвецы, числом до десятка раздетые, разутые, полностью нагие. Тоже валяются.
Дозорный был напряжен, говорил поглядывая по сторонам.
— Там дальше, господарь, там в лесу… Я глянул. Мертвые висят, покачиваются, несколько.
Странно, почему ляхи не похоронили своих?
— Давно, значит, говоришь. — Протянул я задумчиво, уставился туда, куда указывал дозорный.
— Давно. Неделю или даже больше. Там… — Он кашлянул. — Уже и зверье, и птицы постарались.
Понятно.
Махнул рукой и мы двинулись дальше. Приказал по сторонам смотреть. А то мало ли что. Если на обоз с парой десятков человек напали, то… Да черт знает, вдруг этим разбойникам в голову взбредет на нас налететь. Примут за врагов.
Тут же как, если пораскинуть мозгами, у них, у тех, кто здесь остался, все враги. Кому им верить? Чья информация для них истинная? Кто для них царь? Все бросили их, ушли и оставили на произвол судьбы перед ликом сильного и страшного врага, шляхты короля Жигмонта. Там, ближе к Москве, какие-то непонятные разборки. Знают ли они, что Лжедмитрий второй уже не правит ничем и сил у него нет? Знают ли, что Шуйский отправлен в Монастырь? Или для них все, это враги?
Сложно будет с ними говорить. Если связь всякая нарушилась давно, то не понимают они что творится.
Из раздумий меня выбил явившийся вестовой. Лицо его было напряженным.
— Господарь. — Поклонился он. — Я с севера. Далеко заехал. Наверное на версту, может даже две. С отрядом небольшим. И… Как возвращались из леска… Следили там. За нами.
— Кто? — Поднял бровь.
— Да… В том и дело. Не ясно. Тут же леса да болота. Много этого. Мы подошли, а их уже и след простыл. Вот к тебе с докладом.
— Ясно. — Я взглянул на небо.
Солнце уже почти достигло зенита.
До Вязьмы всего несколько часов. Это могут быть как бойцы Сапеги, так и те, кто бил фуражиров.
Мы двигались дальше и то здесь, то там на обочине дороги, все чаще видели сломанные, обожженные повозки. Недавние и уже поросшие травой холмики с покосившимися крестами. В траве иногда поблескивали кости. Пятницы, установленные развилках, кое где были покорежены. Где-то прямо вывернуты и брошены.
То здесь, то там на деревьях висели трупы.
Воронье кружилось, гомонило.
— Мда… — Протянул Богдан, поглядывая по сторонам. — Чем дальше на закат, тем… — Он кашлянул. — Тем паршивей.
— Здесь жизнь не мед и не сахар. — Пожал я плечами.
— Так на Поле тоже. — Он вздохнул.
— На Поле людей не так, чтобы много было. А здесь… Здесь — то населения прилично жило. Кто разбежался, кто в леса ушел, а кто вот… — Лицо мое стало суровым, а в голосе послышались стальные нотки. — А кто-то вот как та деревенька. Жили, молились, что обойдет их лихо. Но… Не срослось.
— Господарь. Смута и война. — Кивнул казак. — Оно всегда же так. А девочка… Ты ее прямо… Как родную.
Я уставился на него.
— А чего? Ты же… Господарь, а там девчушка какая-то. — Он явно не понимал отчего и почему сделал я то, что сделал.
— Богдан. Девочка эта натерпелась такого… — Я договаривать не стал. — Как же не родная она мне? Мне все люди русские родичи. И она… Она же без нас пропадет. Я ее защитить должен. Кто же еще? Кто еще, как не я и не мы все? А?
Казак посерьезнел, перекрестился.
— Господарь. Дивлюсь я. Такой лютый ты в бою, а благодати в тебе и… И христолюбия столько… Хоть в храм редко ходишь, и молишься редко, а дела делаешь… Кажется, что и не каждый святой такое все и делать смог бы. — Он похлопал себя по груди. — Вижу оно все в тебе не напоказ, как у многих. А вот тут. В груди. Так как-то.
— Богдан. — Я усмехнулся невесело. — Время такое. Делаю то, что должно. И от вас требую.
— Так мы с радостью же… — Он понял, что сморозил несколько не то, замялся, продолжил. — Мы по твоему приказу все. Верно Абдулла?
— Господарь славен и чист душой, казак. — Проворчал Абдулла. — Мы служим ему по зову сердца. Не только по долгу. Так.
Повисла тишина. Казак явно обдумывал сказанное. Внезапно тряхнул головой, проговорил.
— Точно так, товарищ мой. Не думал, что скажу это. — Улыбнулся.
А мы тем временем двигались дальше.
То здесь, то там, все чаще виделись поля. Вестовые докладывали, что даже кое-где встречались ими совсем недавно покинутые дома, поселки, хутор. При виде людей разбегались все. У местных жителей давно в лесах, судя по всему, были оборудованы укрытия и тайные жилища. Поля — то жечь ляхам, а какой смысл? Они это все прибрать потом смогут. А не сажать… Можно и не сажать было, но тогда, обречь себя на верную смерть.
Видимо тот, кто стоял здесь за сельским населением, принял решение, что сажать надо. Почему? Как? Это сложный вопрос.
Может для Жигмонта они сговорились, чтобы войско его не померло под Смоленском. И все это должно достаться ляхам, а местное население пусть с голоду мрет. Страшный, неприятный, но вполне реалистичный вариант. Ну а второе — местное дворянство, не севшее в оборону Смоленска, а оставшееся окрест, надеется и верит, что придет из Москвы подмога и погонят они Жигмонта поганой метлой.
В таком случае не посадить хлеб, это подвергнуть всех, кто остался здесь, риску голодной смерти.
Видимо поэтому, найдя какой-то компромисс, во время гражданской войны бедное крестьянство трудилось, не покладая рук, снабжая и наших, и тех, кто постоянно приходил, требовал, грабил. Мучил и истязал.
Такова страшная судьба крестьянства во время войны. А какие варианты?
Бежать? На дорогах вооруженные разъезды, убьют. Лесами уходить. Можно заплутать так, что и света белого не увидишь. Не просто все. Ох, не просто.
Тем временем солнце клонилось все ближе к закату. Вестовой, отправленный к Сапеге, не вернулся. Но я, в целом, так и думал. Скорее всего Ян, получив чудное известие от своего старого знакомца Заруцкого, будет допрашивать вестового. Насколько серьезно? Кто знает. Будет ли прибегать к пыткам или просто поговорит? Да тоже не ясно.
