Крепость в очень плохом состоянии. За ночь ее ремонт не продвинется далеко. Да и не те люди шляхтичи, чтобы хорошо уметь за стенами сражаться. Все же традиция воинская у них иная. В поле, на коне лихим ударом.
Дальние дозоры уже нависали над городом, но сильно близко не подходили.
А передовые отряды доложили, что нашли деревеньку небольшую, больше хутор, вполне подходящую для стоянки. Там и несколько озер было и домишки с сеновалами. И даже несколько человек, невероятно перепуганных тем, что мы подходим и планируем у них на постой останавливаться.
Я согласился, все же чем дальше идем, тем ближе к врагу, а так самое то.
И через полчаса передовая моя сотня вошла в поселок.
Поселение было довольно большим, если мерить по тому, что я видел ранее. Двенадцать домов все той же конструкции, без окон, топившихся по-черному. Колодец своим журавлем смотрел в сереющее, отсвечивающее алым закатом, небо. Поля окрест, озеро, огороды и несколько плодовых деревьев.
Одна единственная улица, она же Смоленский тракт, и весь поселок считай слева от нее.
Ни какого-то выделяющегося дома старосты или местного дворянина, сына боярского или кого -то еще, не было. Церкви или чего-то похожего на нее — тоже. Все примерно одинаковые. Только пять обжитых, это видно было, а остальные в запустении стоят. Двери закрыты, подперты бревнами, чтобы не лазал никто, видимо. Уверен, все ценное забрали хозяева уходя, или местные, если что осталось.
Местные сгрудились за спиной однорукого и какого-то перекошенного мужика. Лицо его было заросшим, диковатым, но все же, насколько я понимал, он тут за главного.
Увидев меня, все они пали ниц, прижались к земле, бормотали молитвы. Пять семей — старики, женщины и малые дети. Интересно молодежь прячется или разбежалась. Понятно, что девок показывать служилым людям, дело опасное. Вздумают чего недоброго. Да и парней тоже, этих в холопы при войске забрать могут. Заставить работать под тем же Смоленском непосильно. Так, чтобы спину гнул и голодал.
Или уже и так угнали всех, кого можно было. Оставили тех, кто уже особо-то и не сбежит, но растить хлеб будет.
Все же войску нужна провизия и лучше бы ее кто-то производил. Вот такие вот люди, замученные и угнетенные. А кому еще-то?
Прикинул, что говорить с такими, только пугать. Двинулся в один из домов. Его подготовили для меня дозорные, первыми пришедшие сюда. Вся сотня Якова размещалась здесь, занимала домишки, выставляла дозоры. Бойцы отправились окрест осматриваться что да как в близлежащих лесах.
Ну а мы расположились на постой.
Я распорядился поделиться провизией с местными, накормить. С нас не убудет. У меня тысячи ртов, а здесь вон меньше трех десятков.
Спускалась ночь, пылали костры, пахло кашей. Воинство мое все прибывало и прибывало. Коней расседлывали. Приставленные к ним бойцы кормили животных, отводили к водопою. Водоемов, озер и ручьев, здесь было прилично, поэтому проблем с водой не было.
Передовые силы вставали на ночлег окрест, перегородив полностью Смоленскую дорогу.
Тот же день, полдень. Вязьма. Терем воеводы.
Сапега сидел, обхватив ладонями голову. Смотрел на разложенную карту.
Смотрел на нее, но вроде бы и мимо. Глаза не видели ничего перед собой. Ничего, что могло бы помочь принять решение. А решать было что.
Он не просто так ушел из-под Смоленска со своими хоругвями. Не просто так покинул лагерь короля Жигмонта. На то были веские причины и самая важная — иезуиты. Эти рыцари, постоянно вьющиеся вокруг короля, доводили Яна до белого каления. Напыщенные, холодные, надменные индюки! Падаль!
Последнее время ему вообще не везло.
Лагерь под Тушино был разгромлен. Кто виноват? Противоречия разорвали их всех, растянули, не дали в нужный момент собраться в кулак и взять эту чертову Москву! А ведь она была так близко. Неудачи преследовали его. Проклятый монастырь не сдался, потом под Дмитровым молодой Скопин разбил его войска. Потом развал лагеря. И вот единственная надежда, король. Тот, кто олицетворяет всю мощь Речи Посполитой. Или нет?
Вокруг последней, казалось бы фигуры, на которую можно опереться, чтобы не возвращаться домой с позором, вертелись проклятые иезуиты.
Двоюродный брат, Лев, ушел из веры православной. Ян Петр подумывал об этом, но… Но не мог. Что-то в душе не давало ему совершить, казалось бы, простое действо.
Отцы и деды, что заключали унию с Польшей, надеялись на то, что все будет по справедливости. Что Польский король сбережет их от растущей мощи Московского царства. Они станут его надежным щитом и опорой в спорах с Москвой, а за это не будет сильного давления и желания перекрестить всех в католичество. Но, чем дальше шло время, тем сложнее было шляхте Великого Княжества Литовского.
Вся эта задуманная кем-то из магнатов. А кем еще? Идея с Деметриусом. По началу она казалась гениальной. Москва ослабнет. Они, шляхта русская, руссейская, литовская смогут влиять на соседа, подавлять его. Решать его силами проблемы с татарами и шведами. А, при хорошем стечении обстоятельств, еще и давить на Польшу.
Все же выборность короля дело славное.
Уже несколько раз у них почти получилось выбрать над всей Речью Посполитой человека из Московии, который замирил бы все эти народы, и тогда могучее государство, раскинувшееся на невероятных просторах, стало бы сильнейшим в Европе и диктовало всем соседям свои условия.
Но, не срослось.
И вот он, Ян Петр Сапега, должен обретаться где-то на просторах Смоленщины, подчиняться королю и его иезуитам. Заниматься грабежами и доведением до отчаянного состояния всех окрестных поселений.
И тут этот казак.
Сапега вздохнул, помассировал виски, вновь уткнулся в карту невидящим взором.
Казак! Откуда? Войско Жолкевского во всей мощи своей прошло на восток. Оно двигалось на Москву. Иезуитские корни, проклятая поросль этой ереси проросла и там. В тяжелой братоубийственной войне этих русских, московитов, тайный орден возвысился. Его сторонники заняли важные места. Видано ли — бояре у самого трона скинули Шуйского и позвали их короля, точнее… Сына их короля. Мальчишку Владислава пригласили царствовать по праву крови и силы.
Если иезуиты встанут за его спиной, то всем православным Речи Посполитой и Московского царства будет ой как нелегко.
Но. Но! Откуда взялся этот казак? Что за бред.
Сапега знал его в лицо лично. Но это не значило, что можно было доверять или просто довериться разово этому человеку. Это не значило ничего. Он принес письмо о том, что некто воевода Руси желает говорить с Сапегой. Что за чин такой, что за титул? Что это значит — воевода Руси?
Казака пытали. Не до смерти, все же он был полезен и нужен. Допросили, выдали плетей, допросили еще раз. Побили, помяли, допросили уже третий.
И складывалось странное мнение. Очень странное и пугающее.
Либо этот человек совершенно не боялся боли. А судя по крикам и выражению его лица, это было совсем не так. Либо он нес какую-то чушь, сошел с ума, обезумел. Хотя вроде бы не похож он на умалишенного. Но… Но! Он говорил после допроса с пристрастием о том, что некий воевода Руси, господарь Игорь Васильевич Данилов, которого войско завет царем русским и прочее, разгромил Жолкевского. А воевода его, Прокопий Петрович Ляпунов, приказал перебить всех раненых и пленных. И было там страшное дело. Весь лагерь спалили и побили.
Вестовых от Станислава действительно давно не было.
Последнее что понял Сапега, так это то, что три дня назад, вроде как, войско должно сойтись с каким-то русским войском.
А потом, все как в тумане. Вестовых нет. Разъезды все чаще встречают врагов, пропадают или возвращаются с очень сомнительной информацией. Фуражиры бегут, отступают, докладывают, что на них постоянно кто-то налетает. Какие-то стрелы бьют из-за деревьев, сверху. Дороги оказываются перекопанными. Бревна падают на головы. А самое страшное, что с востока идет орда. Бесконечная. Бессчетная. Призванная мстить всем им за поругание святынь. Якобы в дальних Уральских горах проснулось некое древнее зло, пересекло оно Волгу и вот уже торопится, поспешает за солнцем, которое бежит от него все на закат, да на закат.
