— Убить обоих. — Холодно проговорил я.
Повернулся, двинулся к домам, которые сейчас осматривали мои люди.
За спиной раздались звуки сабельных ударов и стоны умирающих. Все было кончено быстро. Мы не звери, чтобы мучить и пытать. Но этих гадов оставлять в живых никак нельзя.
На душе было тяжело. Но, что поделать, это война, и это ее истинный лик. Чертовы рыцари, только с виду рыцари без страха и упрека. А когда дело доходит до фуражировки, превращаются в сущих упырей.
Вздохнул. И натерпелась же земля наша.
— Господарь! Господарь! — Выкрикнул один из рейтар, высовываясь из дверного проема.
Он вырвал меня из раздумий, и я уставился в его сторону.
— Тут живая девочка. Наша.
Глава 22
Живая! Хоть кто-то выжил в этой бойне. Невероятно.
Я перекрестился. Инстинктивно как-то это вышло. Вроде никогда я не был человеком религиозным, но время, то время, в котором я пребывал, все больше накладывало на мои действия относительно религии свои отпечатки
— Хвала небесам, хоть кто-то жив в этом царстве смерти.
Девочку вынес на руках один из бойцов, поставил на землю.
— В подполе хоронилась, господарь. Но когда нас услышала, родную речь, позвала. — Но улыбки на его лице не было. — Вытащили, накормить бы.
Да, радовался парень, как и я, что хоть кто-то жив. К тому же ребенок не пострадал от этих упырей, что отлично. Но понимал я, что там, за порогом дома, внутри, трупы. Ее семья погибла от рук шляхты. Никого в своем диком разгуле не пощадили эти фуражиры. Для них, панов и свои — то крестьяне, холопы, не всегда имели ценность. Недаром столько восстаний в восточный части Речи Посполитой происходило. И все они поддерживались самыми низами. А уж на чужой земле, какое здесь человеческое отношение.
Я уставился на девочку, та на удивление, не плакала.
Грязная одежда, чумазое лицо и руки. Что на ней вообще накинуто? Как понять то… Вроде платье, только замаранное все, да и до этого видимо не сильно богатое из дерюги сделанное. Или рубашка родительская, что часто делалось еще и как оберег. Сколько лет ей? Тоже сложно сказать. Слишком худая, изможденная, бледная. Волосы в косу заплетены, русые, наши.
Смотрела она на меня глазами своими большими, голубыми, глубокими. Но столько в них боли было, что… Потом за спину глянула, потом снова на меня.
А я словно обмер.
И в душе просыпалось что-то древнее.
Что сказать ей? Она в свои… Да черт знает сколько ей… Она в эти свои столь малые годы уже столько повидала. Судя по худобе, голод. По мозолям на руках, тяжелый труд в поле, помощь родителям. Лишения, тяготы, все ужасы войны, когда все бьются против всех. И крестьянская семья просто выжить пытается.
Все видел этот ребенок. Смута, чтобы ее черти разорвали, лишила сотни, тысячи, десятки тысяч детей всего, что они имели. У многих отобрала жизнь.
Какова была бы ее судьба?
Не приди мы, может она тоже выжила бы. Может кто-то из местных вернулся бы. Скрывался в лесу, пришел, нашел. Кто-то смог приглядеть. Или умерла бы она с голоду? Ведь ляхи забрали все. А урожай собирать, это же время еще. Может и прожила бы на подножном корме. Да только долго ли. Или нашли ее и…
Думать о таком мне не хотелось. Жива,слава богу!
Смотрел я на нее и слезы наворачивались.
Мне, человеку века иного, было невероятно, безмерно тяжело видеть тот ужас, который отражался в ее глазах. Холодных и почти безжизненных. И понимал я, припоминал, когда с отцом, прошедшим Великую Отечественную, говорил, что о многом не рассказывал он. Спросишь, молчит, только в глазах такая печаль и грусть, что словами не передать.
Видел он все тогда. Видел такое. А мне хоть и приходилось, но все же меньше.
— Дядь… — Прошептала она тихо, обращаясь как-то по — наивному к тому, кто вытащил ее. — А это кто? Кто такой… Красивый?
Служилый человек опешил. На меня уставился, молчал.
А я сделал шаг вперед, присел на одно колено, обнял ее. Каким-то порывом душевным понял, что не могу я иначе. Не в силах видеть это. Должен пожалеть, прижать к себе, сберечь, схоронить девочку эту. И… Может быть в ее лице еще сотни и тысячи таких же детей, которые от Смуты, что в стране моей страдают. Сберечь.
Прижимая ее, я услышал тихий шепот.
— Они же всех нас… Всех… Мама плакала… Кричала, просила. И дед… Дед…
Слезы затмили мне глаза. Злость дикая нахлынула так, что аж дыхание встало. Сердце забилось, запылало жаром. Упыри чертовы! Я прижал ее еще сильнее. А она задала мне еще один вопрос, от которого казалось, сердце в груди моей сжалось и резануло так, что, пожалуй, и саблей не так уж и больно и кнутом терпимо.
— А за что?.. За что нас?
И что сказать ей? Как ответить мне? Человеку, что живет вторую жизнь? За что эти твари пришли и посекли всех здесь. За еду? Просто так? Слова не подбирались. Не мог я из себя этого выдавить.
— Все… Все кончилось. — Только и смог произнести.
Черт. Для нее — то да. А для остальных? Что, когда? Сколько еще? Только зубы скрипнули.
— Спа… Спасибо. — Она дернулась, и я ощутил, как трясет ее. Захныкала.
Сам прижимал ее, чувствовал, как солоно стало на губах. Как по щекам слезы текут. Солоно и очень… По-настоящему зло. Так зло, что хочется рукой одной взять весь мир и вверх дном перевернуть. Праведная ярость, дикая, но такая человеческая.
И мысли в голове.
Как вот с этими людьми мне говорить? С этими… Договариваться? Как? Да. Черт возьми, это жизнь. И война, если мы ее продолжим, она же приведет к смертям и с нашей стороны, и с их. Разорение будет и здесь, и там. И веры они тоже нашей, православные. Сапега этот вроде бы как, по крайней мере.
Но, девочка эта заронила в душу мою такую злость, такие чувства и эмоции, что засомневался я. Крепко задумался.
Стоит ли оно того? Или… Или как Ляпунов?
Крепко сжал ее, поднялся вместе с ней, удерживая за спину, прижимая к себе, согревая теплом своим. Разделял я с ней всю боль ее и скорбь. Все ужасы, через что она пришла. Чувствовал, слышал, что ревет она взахлеб. Все то, что было, перетерпела, но сейчас, сейчас чувствуя безопасность, исходящую от меня, дала волю чувствам.
Уткнулась в плечо и всхлипывала, заливалась, стенала. И я плакал вместе с ней.
Служилые люди, что вокруг стояли, видели все это, глаза их расширялись. Крестились они.
Казалось, прошло… Да черт знает, сколько времени прошло, пока держал я ее на руках и слезы девочки впитывались в мой кафтан. Успокаивал ее теплыми словами, покачивал. Проговорил, обращаясь к бойцам.
— Вестового в войско. — Тихо, спокойно выдал. Все же поток эмоций я смог остановить. Страшно и тяжело видеть такое. Но, опыт давал о себе знать. — Десяток сюда чтобы прислали. Дозор организовали. Наших всех… — Я стиснул зубы. — Всех наших похоронить, а ляхов отдельно, в лог свалить. Пусть воронье их жрет, упырей чертовых.
Бойцы, что слушали, кивали, а я продолжал.
— Ее тут оставим. С ней двух наших. Пока десяток ждать будете, накормить, только немного, чтобы живот ее выдержал. — Пристально посмотрел. — Головой отвечаете за нее.
— Сделаем все, сделаем господарь. — Закивал стоявший вблизи Афанасий. — Самых толковых оставлю.
— Как десяток придет, пусть ее им передадут. А потом уже и войску основному, в обоз. Там Войскому. — Я прочистил горло, кашлянул. — Скажете, лично от меня. Чтобы осмотрел и при нем она была. До приказа
Опустил девочку, поставил на землю, вновь на колено перед ней встал.
— Мне ехать надо. Милая. — Проговорил спокойно, улыбнулся. Погладил по волосам ладонью нежно.
Увидел в ее глазах нарастающий страх и сразу же добавил.
— Не бойся. С тобой мои люди останутся, накормят, напоят. А потом лекарь тебя осмотрит. Все с тобой хорошо будет. Обещаю.
Она помолчала, кивнула, выдавила с трудом.
— Спасибо… — Видно было, что с радостью бы поехала она со мной, а не оставалась здесь. Но так нельзя. Ей нужен уход, а не скачка к Вязьме.
