ранг повышен до D!
Степень: Адепт. Кости и мышцы адаптировались к мане. Новый предел эволюции: 10 уровень.
Волна схлынула. Звон в ушах стих, круги растаяли. Я остался на полу собственной подсобки, тяжело дыша. Мокрый от пота, но живой и, кажется, заметно крепче, чем минуту назад. Тело гудело новой, незнакомой плотностью. Будто меня разобрали на детали, протёрли каждую и собрали заново — чуть лучше прежнего… а раны… полностью исцелились! Рука нормально двигается, нога больше не ноет! Ну, придётся швы снимать, конечно, но это уже ерунда.
— Дэнька — не дурак! — торжественно объявил Архимед, спикировав мне на спину. — Рос-с-сток! Подрос! На грядке!
Коша вылез из-под стола, подошёл и деловито обнюхал сначала меня, потом хомяка. Хомяк невозмутимо двигал челюстью, перемалывая морковку, и на котёнка-мантикору смотрел с философским спокойствием существа, которое только что чуть не спалило дом и ни капли об этом не жалеет.
Из коробки в углу донеслось примирительное, уже не такое сердитое:
— Ко-ко-ко.
— И тебе доброе утро, Ряба, — просипел я, поднимаясь и держась за стойку стеллажа.
Огляделся. Подсобка в копоти, плёнка прогорела, плед прожжён, пахнет гарью и палёной шерстью, везде белый порошок. Зато новый питомец сидел в центре этого пожарища, рыжий и довольный, как ни в чём не бывало.
— Ну что, — сказал я, оценивая масштаб бедствия. — Нормальное начало нового дня, банда. Как назвать-то тебя, поджигатель?
— Хомка — пых-пых! — подсказал Архимед.
— Да в общем-то, годится, — согласился я. — Эй, пушистый, слышал? Ты теперь хомяк по имени Пых.
Имя принято: Пых.
Питомец успешно зарегистрирован.
Точно… регистрация… я же должен предоставить Звягинцеву документы на Кошу уже завтра! Бяда… Но у меня уже есть мысли, как с ней справиться. Прорвёмся. А сейчас наступил тот момент, когда нужно открывать форточки и браться за швабру.
Уборку я начал с самого приятного — выгнал всех зрителей из эпицентра в торговый зал. Оставил только Рябу как самую спокойную и не мешающую.
Насыпал Пыху полную миску зерновой смеси — той, что для крупных грызунов, с подсолнечником, кукурузой и сушёным горохом. Ну как, миску? Скорее, корыто. Хомяк подобрался, обнюхал, а потом заработал челюстями и лапами с такой скоростью, что миска опустела за минуту. Половину он сожрал, половину упихал в щёки, и обе щеки раздулись до размеров волейбольных мячей. Морда стала шире плеч. После этого зверь удовлетворённо завалился набок и блаженно прикрыл глаза.
— Доволен, поджигатель? — спросил я.
Пых не ответил. Пых переваривал.
Я вооружился. Совок, веник, ведро, тряпки, швабра — всё это нашлось в дальнем углу подсобки. Сначала собрал веником крупный мусор: обгорелые остатки плёнки, прогоревший картон, оплавленные комья. Сгрёб в ведро и вынес через заднюю дверь в мусорный бак на улице. Потом взялся за порошок.
Вот это была морока. Порошок ОП-4 — гадость въедливая, лезет во все щели, оседает тонким налётом на всём подряд. Сухим веником его только размазываешь, поэтому я намочил тряпку, отжал и пошёл собирать белый налёт со стеллажей, со столика, с коробок, с банок и мешков. Воду в ведре менял трижды — она быстро становилась мутно-серой.
Потом макнул в ведро швабру и принялся возить по почерневшему линолеуму. И тут, разумеется, нарисовался помощник. Дверь в зал я не запер, но захлопнул. И вот Коша, как действительно умный кот, которому всё надо, научился дёргать дверную ручку. Процесса я не видел, но оценил результат.
Рыжий подкрался к мокрой швабре с видом охотника, выслеживающего антилопу. Прижался к полу, дёрнул задом — и прыгнул на тряпку.
— Эй! — возмутился я.
Котёнок вцепился когтями в мокрую ветошь, перевернулся на спину и обхватил её всеми четырьмя лапами. А потом, явно решив, что добыча повержена, попытался на ней улечься. Мокрый, грязный и страшно довольный.
— Слезь с инвентаря, — велел я. — Ты сейчас не кот, ты половая тряпка с хвостом. Тебя ж самого теперь мыть придётся!
Коша мявкнул, не выпуская добычу. Пришлось приподнять швабру вместе с ним — повис, паразит, вытянулся, не отцепляется. Я аккуратно отодрал лапы по одной, переставил котёнка на сухой участок. Коша обиженно отряхнулся, оглядел свои мокрые лапы и с глубоким разочарованием в жизни удалился вылизываться.
— Кошак — швабра! — радостно прокомментировал Архимед откуда-то сверху.
— Сам ты швабра, — буркнул я и продолжил мыть пол. — И тебя сюда тоже не звали. Лети обратно, дурачьё сторожить.
Попугай нахохлился, но никуда не полетел.
Через полчаса подсобка приобрела относительно жилой вид. Ещё пахло гарью и сыростью, но хотя бы не как на пепелище. Прожжённый плед я выкинул, копоть оттёр. Сойдёт.
Теперь жёрдочка для курицы. Вчера я честно собирался её сделать, но отрубился, как только присел. А Ряба, бедная, всю ночь, видимо, провела в картонной коробке, выражая своё отношение к моему гостеприимству возмущённым квохтаньем.
Несушке нужен насест. Курица — птица, ей природой положено спать на возвышении, цепляясь лапами за жёрдочку. Это инстинкт, идущий ещё от диких предков: ночуешь на ветке — хищник снизу не достанет. На полу курица спать будет, но нервно и плохо. А нервная несушка — плохая несушка.
Я огляделся, прикидывая, из чего соорудить.
В подсобке среди хлама нашёлся черенок от старой швабры — деревянный, гладкий, как раз подходящего диаметра, чтобы куриная лапа удобно обхватывала. Распилил его надвое. Для опор пустил в дело два табурета.
Приложил черенок к ножкам табуретов, наметил, прорезал по неглубокому пазу-седлу стамеской — чтоб жёрдочки легли и не катались. Уложил черенки в пазы. Для надёжности притянул концы проволокой, обмотал крест-накрест и затянул плоскогубцами. Получились две жёрдочки в противоположных парах ножек на разных ярусах.
Качнул. Держит крепко.
Под жёрдочки настелил газет и насыпал слой древесного наполнителя из мешка — будет помёт собирать.
— Прошу, мадам, — я послал короткий импульс курице.
Ряба выбралась с достоинством оскорблённой королевы. Огляделась, переливаясь бирюзово-перламутровыми перьями в свете гудящей лампы. Подошла к насесту, придирчиво осмотрела, потрогала клювом. Потом одним коротким взмахом взлетела на верхнюю жёрдочку, обхватила черенок лапами, поёрзала и устроилась поудобнее.
— Ко, — сказала она.
Я расценил это как сдержанное одобрение.
Время близилось к девяти. Я постоял посреди наведённого порядка, прикидывая планы на день.
Суббота. По-хорошему, надо бы поработать. Денег нет, долги есть — два, и оба неприятные. Открою хоть на пару часов, до обеда. Сокращённый день. Вдруг кто заглянет, какая-никакая выручка. А потом надо идти на
