разломы, чудовище выберется. Оно сотрёт с лица мира всё — виров, айоли, мою дочь, моих мужей, меня.
Я прикусываю губу, пытаясь унять бешеное биение сердца. Грудь сдавливает так, что дышать становится трудно.
Нет, выбора действительно нет.
Медленно выпрямляюсь, разминаю пальцы, заставляя себя дышать ровно.
— Тогда поехали к следующему разлому.
Мужчины переглядываются, будто окончательно осознавая, что для меня всё решено. В их глазах тревога, но и уважение к моему решению.
Это больше не просто путешествие по миру айоли. Вся веселость и наслаждение нашим медовым месяцем просто улетучивается. Да, он чудовище, но у меня внутри невероятная тяжесть по поводу этого решения.
Десять дней.
Столько длится наше путешествие по миру айоли.
Десять дней, шесть разломов и бесконечное чувство пустоты, которое разрастается внутри меня с каждым закрытым разломом.
Сначала я пыталась игнорировать это. Говорила себе, что всё правильно, что я поступаю так, как нужно. Повторяла эти слова снова и снова, как мантру, надеясь, что они заглушат что-то, что поднималось внутри.
Но они не помогали.
С каждым разломом я чувствую, как что-то внутри меня… умирает.
Я не могу это объяснить. Каждый разлом пульсирует своей энергией, каждый момент, когда я касаюсь его, вызывает во мне ощущение, словно кто-то невидимый смотрит на меня из самой его глубины.
Чудовище.
Я не знаю, чувствует ли оно меня, понимает ли, что я делаю, но иногда мне кажется, что да.
Что оно замечает. И что ему больно.
— Всё хорошо? — спрашивает Каэл, когда мы садимся в карету после пятого разлома.
Я киваю, хотя во мне всё дрожит.
— Да. Просто устала.
Он прижимает меня к себе, целует в висок, и я зарываюсь в его плечо, пытаясь не показывать, что на самом деле не усталость давит на меня.
А что-то другое.
Что-то, что я не могу понять.
Эрион и Дарион не задают вопросов. Они видят, что я закрываюсь в себе, но не давят.
Но я знаю, что они беспокоятся.
— Остался последний, — говорит Эрион, когда мы отправляемся в путь.
Последний.
После него всё закончится хотя бы на время. Пока оставшиеся три разлома не дадут знать, что готовы.
После него это чувство, сжимающее мою грудь, должно исчезнуть. Отпустить хотя бы на время.
Но я не уверена, что оно действительно исчезнет.
Я стою на краю воды, глядя на последние круги, расходящиеся по зеркальной глади озера.
Последний разлом.
Последний удар по запертой сущности.
Сердце сжимается от странной боли, когда я прикладываю ладони к земле. Я чувствую, как брешь пульсирует, словно живая, но больше не сопротивляется. Будто… сдалась.
— Прости, — шепчу я, зная, что чудовище, заключённое в этой темнице, меня не услышит.
Но внутри меня что-то подсказывает — оно понимает.
— Ная, — Каэл подходит ближе, кладёт руку мне на плечо, и от этого прикосновения становится чуть легче. — Всё кончено. Миры станут легче дышать на долгое время, пока остальные три разлома не начнут вибрировать. Ты сделала правильное дело.
Правильное…
Я выдыхаю, ощущая внутри пустоту, которая становится только сильнее.
Сажусь прямо на траву, уставившись на пейзаж перед собой. Ветер ласково колышет листья деревьев, солнце отражается в воде, сверкая золотом.
Рядом опускается Дарион.
— Мне не нравится, как ты себя чувствуешь, — говорит он, бесцеремонно, как всегда. — Ты будто с каждым разломом теряла часть себя.
Я молчу.
— Это потому что так и было, да?
— Я не знаю, — признаюсь, скользя взглядом по линии горизонта. — Просто… я чувствую себя не меньшим монстром, чем то, что мы запечатали.
Дарион хмурится, смотрит на меня, будто пытается прочитать мысли.
— Одно дело — закрывать аномалию, другое — оставить в темнице живое существо, — продолжаю я. — Я чувствую, что лишаю его даже этого крошечного шанса… и чем я лучше?
— Тем, что оно не пожалело бы тебя, Ная. Если бы могло, разорвало бы тебя, сожрало, уничтожило твой мир и моих братьев.
Я поворачиваюсь к нему, ловя его взгляд.
— А если бы чудовищем была я? Если бы я была тем, кто наделал ужасных ошибок? Ты бы пожалел меня?
Дарион не сразу отвечает.
— Ты не можешь так сравнивать, — говорит он наконец. — Ты не разрушала миры.
— Я разрушаю его мир. Прямо сейчас.
Он хмурится, но мне уже нечего сказать. Он не понимает. Никто не понимает.
Я возвращаюсь туда, где только что исчез последний из открытых разломов.
Касаюсь земли, прикладываю ладони, будто могу ещё что-то почувствовать.
— Ты здесь? — шепчу мысленно.
Перед глазами мелькает вспышка.
Темнота.
А потом… силуэт.
Смутные очертания огромной фигуры, слепящая боль в висках.
Оно… слышит.
Я задыхаюсь, мир рушится вокруг меня.
Тьма.
Я теряю сознание.
Когда я открываю глаза, чувствую мягкость под спиной.
Лежу в карете, в нашей спальне. Всё вокруг слегка качается от движения.
Рядом сидит Эрион, качает малышку на руках.
— Ты очнулась, — говорит он, облегчённо вздыхая.
Я пытаюсь собраться с мыслями.
— Что произошло?
— Когда ты упала… два из трёх стабильных разломов начали вибрировать.
Я приподнимаюсь, сил хватает лишь на то, чтобы сесть.
— Мы едем их закрывать, — спокойно добавляет он. — Видимо, твоя работа ещё не окончена.
Глава 27
По дороге царит тягостное молчание.
Еще два раз разлома. И остается только один.
Я сижу у окна кареты, смотрю на убегающий пейзаж, но не вижу его. Не могу.
Пальцы нервно сжимают подол платья.
— Что будет, когда завибрирует и последний разлом? — мой голос тихий, но в карете его слышно отчётливо.
Каэл смотрит на меня, будто знал, что этот вопрос прозвучит.
— Его придётся закрыть.
Я резко поднимаю голову.
— Но… — начинаю я, но не знаю, как закончить. Как сказать то, что уже крутится в голове, пугая своей неизбежностью.
— Мы не можем оставить его открытым, Ная, — добавляет Эрион. — Это слишком опасно.
Я сглатываю, руки сжимаются в кулаки.
— Но если мы его закроем… — я смотрю на каждого из них по очереди. — Вы останетесь с моей стороны, так?
Они останутся. Мы будем вместе.
Только бы они сказали «да».
Но вместо этого наступает короткая, но страшная тишина.
Первым говорит Дарион.
— Айоли не могут долго жить вне своего мира, даже с привязкой от тебя.
Он произносит это так спокойно, будто говорит что-то само собой разумеющееся.
Но я не понимаю.
— Что?
— Мы умрём, Ная. — Эрион смотрит прямо в глаза. — Через год. Может, через два.
Воздух застревает в лёгких.
Я замираю, смотрю на них, не в силах сказать ни слова.
Нет.
Нет.
— Но… — Я чувствую, как горло перехватывает, — но...
Как же
