палец. Он, кстати понял…ну или догадался. Глядишь, так и до пенсии доживем. Шутка.
К исходу ночи мы вышли туда, куда с момента открытия Разлома не совался никто. На северную кромку плацдарма.
Гривка здесь поднималась горбом, поросшим мертвым, но густым ивняком, и с этого горба, из-под сплетенных веток,оный плацдарм лежал перед нами как на ладони. Начинало светать — серо, мутно, самое отвратительное время для часовых, человеческих во всяком случае, — и я смотрел. Мы все смотрели. И с каждой минутой этого рассматривания мне все меньше хотелось составлять отчет и все больше — оказаться в другом баронстве. Можно даже в другом мире, у меня есть один на примете.
Плацдарм был настоящим городом. Куда как более внушающим, чем единственное людское поселение, которое я видел в этом мире.
Вал из коряг, костей и утрамбованной дряни шел неровным кольцом, и по гребню вала, на равных интервалах, торчали уже не шесты со связками, а натуральные столбы, обросшие чем-то полупрозрачным и дрожащим, словно гигантские медузы. Внутри кольца даже в это время не прекращалось движение.Твари работали с целеустремленностью, которой позавидовал бы самый отбитый стахановец. Сотни — я начал считать сразу десятками, и на четвертой сотне понял, что сбился, да и что бесполезно тоже понял. Бесы таскали, вязали, вбивали. Латники — я насчитал семь, и это только тех, кто на виду, — стояли неподвижно, как краны на стройке, мелочь обтекала их с деловитостью муравьев. У дальней стены громоздилось что-то вроде загонов, и в загонах ворочалось что-то крупное и смутное, что именно — утверждать не берусь, но оно мне не нравилось. А по стенам, в основном снаружи, но и изнутри тоже, лепились грозди. Буро-серые, глянцевые, размером с бочку каждая. Грозди слабо, медленно пульсировали, меняя оттенок в такт мерцанию Разлома.
— Коконы, — одними губами сказал Мох. Стебелек он не жевал. Стебелек он сгрызи проглотил. — Зреет что-то.
А в середине этого муравейника росла она.
Вблизи — ну, относительно вблизи, шагов семьсот — конструкция оказалась башней. Кривой, винтовой башней из кости, искаженного дерева и той же сальной полупрозрачной дряни, метров двадцать уже, и она не была построена. Она была выращена — это читалось в каждой линии, в том, как кость переходила в дерево без швов и стыков. Вокруг ее подножия вешки стояли таким частоколом, что в моем Чутье там лежала сплошная мертвая клякса. А сама башня…
Сама башня дышала.
Как и коконы, трех-четырехминутным циклом, в общем ритме с пульсацией Разлома.Поток энергии усиливался, набухал — и клякса вокруг башни едва заметно теплела, и по всем ниткам грибницы, по всем вешкам до самой дальней, прокатывалась волна. Как кровь по жилам от сердца. На второй фазе пульсации что-то устремлялось к Разлому из коконов и башни, принималось им — и цикл повторялся.
— Она качает, — прошептал я. Меня слегка мутило — то ли от фона, то ли от понимания…нет, понять это было нельзя, просто от осознания мерзости. — Башня. Это насос. Она тянет из Разлома и раздает…это. Всем. Вот почему единички у них могут то, что им не по рангу. Их… накачивают.
Сайх посмотрел на меня. Потом на башню. Потом на Жердя, а точнее — на его заплечный мешок.
— Полчаса, — сказал он. — Магам нужен этот кирпич у башни, как можно ближе к ней, на полчаса. Больше — лучше.
— У башни?, — поинтересовался я. — Где я слепой, тварей как грязи, и сто сорок процентов есть куча всякой неизвестной дряни?
— Есть вымоина, — Мох, оказывается, тоже времени не терял. — Вон, где ивняк почти к валу подходит. Старица, по ней вода весной шла. Дно ниже вала, с гребня не просматривается. До башни оттуда — шагов триста.
— Триста — это «как можно ближе»? — усомнился Гусь.
— Триста — это как можно ближе из тех мест, откуда можно уйти, и принести этот сраный накопитель— отрезал Нож. И добавил, помолчав: — Наверное.
Пошли вчетвером: Жердь с накопителем, Нож, Мох и я. Остальные остались — прикрывать нас и, в случае чего, пошуметь в стороне. «В случае чего» никто вслух не расшифровывал, и так было понятно.
Полтораста шагов до старицы мы ползли час. Я отработал свое до кромки кляксы — дальше вел Нож, и в мертвой тишине, где мое Чутье схлопнулось до размеров собственной черепушки, я впервые за месяц почувствовал себя слепым.Жил же так все время, да. Не понимаю теперь, как.
Старица оказалась глубокой промоиной, по грудь, с полужидким дном и стенками из переплетенных корней. Жердь размотал кирпич, оказавшийся тусклой глыбой с рунной вязью по граням, — вжал его в стенку промоины, в корни, лицевой гранью к башне, и накрыл ладонью. Руны налились слабым,бледно-зеленым светом.
— Пошел отсчет, — шепнул Жердь. И улыбнулся — криво, но искренне. — Магичка сказала: полчаса.
Полчаса. Тридцать минут на дне промоины, в трехстах шагах от костяного сердца города тварей. Ну, будет что внукам рассказать…если они, конечно, будут. Мы лежали и слушали,за неимением других занятий.Послушать было что: плацдарм жил и звучал — скрежет, чавканье, мерный стук, с которым что-то вбивали, и поверх всего — низкий, на грани восприятия, гул башни. С каждым «вдохом» гул набирал силу и опадал, на дне промоины его было слышно даже не ушами, зубами и костями.
Беда пришла на двадцать шестой минуте, и пришла не с той стороны, откуда ждали.
Из-за поворота устья — с юга, из глубины плацдарма, где промоина, оказывается, подныривала под вал, — появилось рабочее звено. Шесть бесов,идущих цепочкой, с ношей: волокли на жердях свернутый пласт чего-то мокрого и непонятного. Шли деловито, по своим бесовским делам, аккурат по дну старицы, как по проспекту.Не сработал не только мой навык, бесполезными оказались и умения Ножа, да и остальные были отнюдь не вчерашними крестьянами, но ничего не заметили, пока твари не подошли шагов на двадцать. И увидели нас с этихдвадцати шагов.
Кто-то жаловался, что просто ждать скучно? Вот передний бес роняет жердину и раскрывает пасть — набрать воздуха для крика, воя, чем они там сигналят. Вот Нож — был рядом, и нет его, — и пасть закрывается вместе с рассеченным горлом, не издав ни звука. Вот второй разворачивается — и ловит мой наконечник в глазную россыпь: «Удар» я влил такой, что тварь снесло с ног, а древко больно двинуло в плечо. Третьего Мох,
