Шурика в честной мене, долго сомневался, применять ли на себя — и в итоге просто неудачно спрятал, а Бледный ее подрезал. Глупо получилось. Потребовать назад? Это еще глупее, Бледный по своей воле не отдаст, и силой его не вынудишь — мы его даже всей толпой не прижмем. А орать, что имеешь право на то, чего не можешь получить — это очень… жалко. Так даже самые отбитые йар-хасут не делают.
— И что, ты теперь, ска, один на рывок пойдешь⁈ — мечется Бугров. — Мы же вместе хотели из этого курятника сваливать!
— Да, я сегодня ухожу, — Бледный говорит, не поднимая глаз. — Т од э-амбарт… знак судьбы. Хтонь уже отступает, а в колонии бардак, охрана вся в корпусах, камеры не работают. Более благоприятного времени уже не настанет. Прости, Никита.
— Простить тебя, ска? Вот тебе прощение-на!
Бугров рвется вперед и мощным своим кулачищем заезжает Бледному в лицо… вернее, в стену, возле которой тот стоял долю секунды назад. Эльф отреагировал так быстро, словно переместился во времени, а не в пространстве.
Бугров коротко воет от боли в ушибленной руке, смотрит на нее и принимается отчаянно крутить браслет. Поднимает на меня опрокинувшееся лицо:
— Строгач, а когда мы осенью на рывок подорвались, помнишь, этот крендель, — кивает на лежащего в отключке Тихона, — говорил, мол, места знает, где браслет можно снять…
— Тихон тогда выдавал желаемое за действительное, — вообще не люблю Бугрова, но сейчас жалко его, дурака… — Опричные технологии — не такая штука, которую можно спилить в гараже. Мы же все на самом-то деле отлично это понимали…
— Прости, Никита, — тихо повторяет Бледный.
Жалеет сейчас, наверное, что перестал быть эгоистом. Так оно проще было бы.
Хотя момент самый неподходящий, мне вдруг приходит в голову, как же сильно все изменилось за неполный год, с сентября. Тогда Карлос был врагом номер один. Гундрук был просто глыбой мышц, которую натравливали на непокорных. А Бугрова я считал своим, надежным, хоть и упертым до невозможности. Гланька тогда чуть не до визга Карлоса ненавидела, а сейчас вон как они трогательно за руки держатся…
Они все так молоды, так легко и быстро меняются…
Бугров вдруг орет и со всей дури залепляет кулаком в стену. Еще и еще. С потолка сыплется штукатурка. Хватаю его за плечо, заламываю руку за спину:
— Ты чо творишь, придурок?
— Пус-сти-на… — шипит Бугров. — Я себе, ска, кости переломаю, руку нахрен отгрызу — но свалю! Не могу больше здесь, с вами, врот…
— Так, а ну-ка охолони, — продолжаю его фиксировать, ненормально это — смотреть, как человек сам себя калечит. — Сдохнешь или здесь от кровопотери, или чуть опосля — от заражения крови. Вот и все, чего ты добьешься.
— Слышь, лады, — Бугров перестает вырываться, и я отпускаю его. — Но я по-любому свалю. Лучше кони двинуть от электрошока, зато на воле.
Бледный наконец поднимает глаза. На меня.
— Строганов, ты ведь можешь произвести… обмен?
Становится интересно.
— Допустим, могу.
— Тогда… забери у меня эту силу и отдай Никите. Пусть он тоже снимет браслет, и мы уйдем.
Да, это уже не тот Эдичка Гортолчук, который бросил товарищей на съедение лезвоящеру.
Вот только здесь все имеет свою цену. Даже правильные решения.
Особенно они.
— Да, я могу забрать силу у одного и отдать другому — если обе стороны обмена согласны. Но есть нюанс, Эдичка. Эта сила, которой ты сейчас по-хозяйски распоряжаешься — она моя по праву. Я согласен взять ее у тебя и одолжить Бугрову на время, которое требуется, чтобы снять браслет — но ни минутой дольше. После я заберу ее себе, и уже навсегда. Сделка будет такова, или мы сейчас просто уйдем, а вы выкарабкивайтесь как знаете.
Бледный на пару секунд прикрывает глаза, потом поднимает голову и смотрит прямо на меня:
— Я согласен.
— Хорошо. Согласие Бугрова тоже нужно, у этой сделки три стороны.
— А? Что? — вскидывается Никитос. — Тогда я браслет сниму? Да ска, конечно на все согласен, чего там надо?
— Сделка заключена, — сам чувствую что-то от интонаций йар-хасут в своем голосе. Понимаю — нутром чую — что теперь уже ни одна из сторон не может изменить решение.
Смотрю на Бледного изнутри. Его внутренняя конструкция похожа на изящный, но ветхий дом. Посреди — чужеродный блок. Скоморошья сила. Подхватываю ее легко, почти без усилий — она и не была тут закреплена.
Поворачиваюсь к Бугрову. Смотрю внутрь. У него все проще — сплошные несущие балки, никакого изящества. Вкладываю силу туда. Бугров выдыхает, и я вижу, как конструкция внутри него вздрагивает, принимает новое, перестраивается.
— Готово, — говорю я.
Бледный приваливается к стене, лицо серое, глаза закрыты. Бугров разминает пальцы, потом сжимает массивную свою кисть, противоестественным образом выворачивает запястье — и браслет летит на пол, со звоном ударяется о плитку. Бугров расправляет плечи, поднимает лицо — и долго, яростно, торжествующе кричит.
Так, эмоции — это все очень мило, но не станет ли он сейчас сопротивляться возвращению силы? Сделка каким-то образом сработает в любом случае, но все равно насилия хотелось бы избежать.
Но Бугров заканчивает кричать и сам поворачивается ко мне:
— Забирай. Это… не мое.
Черт, нужен предмет для переноса! Не собираюсь же я принимать в себя чужую силу. Она снова будет моя, но на внешнем носителе, как и было. Хлопаю себя по карману — там только рожок с патронами, но его надо будет сдать. Все на мне, как назло, казенное… А сделка требует завершения немедленно.
Оглядываю свою команду:
— Дайте что-нибудь, любую ненужную хрень, быстро, ну!
Все принимаются рыться в карманах, но, кажется, без особого успеха. Даже Гланька сегодня без сережек — ну да, их же всех среди ночи подняли.
Бледный трогает меня за рукав:
— Возьми.
В его ладони шоколадная конфета в истершемся фантике — видно, долго таскал в кармане на черный день, а теперь от сердца оторвал. «Карнавальная маска». Ну да, ну да.
— Спасибо, Эдик.
Снова смотрю Бугрову внутрь — в этот раз дается тяжко — и вкладываю силу скомороха в конфету, не встретив сопротивления. Чувствую себя так, словно вагон разгрузил.
Длинный выдался день.
— Идемте, — говорит Аглая. — Мы уже слишком долго тут… переливаем из пустого в порожнее.
—
