ещё два очка. 36:32. Разрыв сократился до четырёх очков.
— Ничего! — крикнул я. — Своё возьмём!
Сёма получил пас на дуге, но был закрыт. Он не стал бросать, скинул Савельеву. Савельев развернулся, отдал обратно — и Сёма, почти не целясь, бросил. Трёха не зашла, но на подборе снова был Савельев, и он забил с фолом. Штрафной — точно. 39:32.
…До конца третьей четверти оставалось меньше минуты. Соперник попытался атаковать с дальней дистанции, но мяч ударился о дужку. Подбор — наш. Последняя атака: Кузя держал мяч, выжидая время. За три секунды до сирены он отдал пас Сёме, но тот был плотно прикрыт и не смог бросить. Сирена взвыла. Третья четверть закончилась со счётом 43:34. Плюс девять.
Мы ушли на последний перерыв. Я подошёл к скамейке и опустился на стул — впервые за всю игру.
— Последняя четверть, пацаны, — сказал я. — Девять очков преимущества. Это хороший задел, но не повод расслабляться. Соперник будет рвать и метать. Им терять нечего. А нам есть что терять. Поэтому — играем так же. Жёстко. Быстро. Умно. Поняли?
— Поняли, Вениамин Львович.
— Савельев. Ты как? Сил хватит?
— Хватит, — выдохнул Савельев. — Я их дожму.
— Добро. Тогда вперёд. Четвёртая четверть.
Мы вышли на площадку под грохот трибун. Зал уже не просто шумел — он ревел. Кричалки, которые завела Тамара Петровна, не смолкали ни на секунду: «Школа три, три, три — горят огни! Школа три, три, три — мы не одни!» И этот грохот придавал пацанам сил.
Четвёртая четверть началась с атаки соперника. Козырь, понимая, что это их последний шанс, рванул к кольцу как бешеный. Он забил два очка с фолом — Савельев не успел накрыть. Штрафной — чисто. 43:37. Разрыв сократился до шести очков.
В ответ Кузя разогнал атаку, отдал пас Сёме. Тот бросил — мимо. Но Савельев вырвал подбор и забил сверху. 45:37. Трибуны пришли в неистовство.
Соперник снова пошёл в атаку, но Тоха перехватил мяч и отдал Кузе. Кузя — Сёме. Сёма — бросок с дуги. Трёха. 48:37. Плюс одиннадцать.
— Одиннадцать! — заорали трибуны. — Одиннадцать очков!
— Пацаны, вы зе бееееесттт!
— Я в улете разве такое может быть, наша школа побеждает!
Я позволил себе снова усмешку. Потом повернулся к скамейке:
— Лёва. Готов выйти?
Лёва, который весь матч просидел на скамейке, вздрогнул и вскочил:
— Готов!
— Тогда иди. Замени Савельева. Пусть отдохнёт.
Савельев, хромая, ушёл на скамейку, а Лёва выбежал на площадку. Он был медленный, неуклюжий, но старался изо всех сил. Соперник попытался продавить его, но Лёва упёрся и не пустил. Мяч ушёл в аут.
— Молодец, Лёва! — крикнул я. — Вот так и работай!
Вторая школа попыталась вернуться в игру. Козырь забил из-под кольца — 48:39. Потом Буйвол реализовал штрафные — 48:41. Но мы ответили быстро: Кузя разогнал, отдал Сёме, тот бросил трёху — и попал. 51:41. А потом Тоха перехватил мяч и убежал в отрыв — два очка. 53:41. Плюс двенадцать.
Соперник уже выдыхался. Их атаки становились всё более сумбурными, защита трещала по швам. Сёма забил ещё одну трёху — 56:41. Лёва добавил два очка из-под кольца — 58:41. Тоха перехватил пас и забил сверху — впервые в жизни — 60:41.
Последние минуты матча превратились в праздник. Соперник уже не сопротивлялся — они просто ждали финальной сирены. Я выпустил запасных, и они тоже поучаствовали в разгроме: Витя забил штрафной, Лёва поставил заслон, после которого Кузя вывел Сёму на бросок. Трёха — 63:41.
Финальная сирена. На табло горело: 65:43.
Третья школа выиграла. Плюс двадцать два.
Спортзал взорвался. Такого грохота эти стены не слышали никогда. Ученики повскакивали с мест, что-то кричали, обнимались, хлопали в ладоши. Тамара Петровна плакала, не скрываясь, и Алиса, сняв очки, вытирала глаза. Михалыч орал гдето-то снаружи так, что было слышно через весь коридор. Косарев стоял у боковой линии и улыбался, и в его улыбке было что-то от Лёхи Косого — белозубая, наглая, обезоруживающая улыбка. Борзов-старший казалось сейчас разревется. Он замер и восторженно смотрел на своего сына.
Машка прорвалась через толпу к Сёме. Она схватила его за руку, и он, всё ещё мокрый и красный, повернулся к ней. Она встала на цыпочки и, пока никто не видел, быстро поцеловала его в щёку.
— Ты был крутой, — сказала она и тут же отскочила, покраснев до корней волос.
Сёма замер. Потом оглянулся — не видел ли кто. Отец как-то застенчиво отвернулся в этот момент. Никому не отреагировал. Все праздновали.
Я поднялся со скамейки. Колено прострелило болью, и я пошатнулся. Косарев подскочил и подхватил меня под локоть:
— Вениамин Львович! Вам надо сесть.
— Уже сидел, — я вытер пот со лба. — Надо к пацанам.
Я вышел на площадку, хромая, и пацаны, увидев меня, затихли.
— Ну что, команда, — сказал я. — Я вами горжусь. Честно. Без дураков. Вы сегодня сделали то, чего никто от вас не ждал. Вы выиграли. И выиграли красиво. Запомните этот день. Запомните этот счёт. Запомните, как гудели трибуны. Это ваша победа.
Савельев вытер глаза рукавом и хрипло сказал:
— Это наша победа, Вениамин Львович. Ваша и наша.
Праздник катился по коридорам третьей школы, как весенний паводок. Ученики высыпали из спортзала и разбрелись по классам, но об уроках никто уже не думал. В рекреациях стоял гвалт — смех, крики, кто-то стучал по подоконникам, кто-то затянул «Мы — чемпионы» на мотив, который не знал никто, но подхватывали все. В углу, у кабинета музыки, старшеклассники раздобыли гитару и пытались играть что-то героическое.
Тамара Петровна, всё ещё в своём ярком платке, стояла посреди этого хаоса и не делала ни одного замечания. Более того — она улыбалась. Алиса, проходя мимо с охапкой каких-то плакатов, хлопнула её по плечу:
— Ну что, Тамара Петровна, такого мы с вами ещё не видели?
— Такого никто не видел, — ответила завуч. — И знаете, Алиса… Мне кажется, это только начало.
В спортзале я, сидя на скамейке и вытянув больную ногу, принимал поздравления. Пацаны, уже переодевшиеся и немного остывшие, сидели рядом и слушали, как я разбираю игру. Савельев кивал, хотя едва держался на ногах от усталости. Сёма сиял, и синяк на его щеке — он даже не помнил, где поставил его, — казался ему боевым
