Порфируса, и тот, не прекращая движения вперед, присел, будто намереваясь самостоятельно надеться лбом на острие сабли. Все (ну, почти все) дружно ахнули, ожидая, что сейчас поединок и закончится. Лишь Витора не глядела на бойцов, буквально примерзнув глазами к госпоже. Елена стиснула челюсти с такой силой, что зубы скрипнули, желваки проступили под кожей твердыми камнями.
В действительности блондин, за счет сложения силы рук и движения корпуса, всего лишь облегчил себе парирование и, отбившись, рубанул вторично, едва не убив Раньяна. Шаг, еще… Столкновение клинков и звездочки крошечных искр, что светились, затмевая даже солнечные лучи. Порфирус, шипя сквозь стиснутые зубы, как настоящая гадюка, напирал, вращая тяжелым клинком с легкостью атлета, что показывает хитрые фокусы тростниковой палочкой. Раньян вновь оперся на левую ногу, будто якорь бросил, больше не собираясь отступать и на полстопы. Стало ясно, что счет боя пошел на мгновения и сейчас кто-то из поединщиков ляжет под убийственным ударом.
Елена моргнула, быстро и сильно. Тут же раздался посторонний звук, прозвучавший в зале подобно грому — Витора, неловкая, испуганная разворачивающимся смертоубийством, толкнула полку сильнее, чем следовало бы, и уронила кувшин. Расписной сосуд упал на деревянный пол и раскололся, будто каменное ядро, выпущенное из баллисты. Во всяком случае, всем показалось, что это именно так.
А когда взгляды свидетелей вернулись к дуэлянтам, сабля Раньяна уже колола блондина прямо в солнечное сплетение.
Как это произошло, никто не понял, но все же что-то случилось за мгновение, пока свидетели отвлеклись, и бойцы оставались один на один, без пригляда. Раньян отвел меч сектанта в сторону и качнулся вперед в глубоком, почти самоубийственном выпаде. Порфирус отшатнулся, еще чуть-чуть и он лишь отделался бы несерьезное раной, считай, царапиной. Но Чума знал много интересных вещей, в том числе и как «освежить» выпад, добавив еще целую ладонь к предельной дальности, куда может достать острие. Знала это и Елена, однако, лишь в теории. Наставники показывали ей этот фокус, больше для общего развития, не требуя заучивать прием. Поэтому женщина с чувством едва ли не благоговения перед настоящим чудом Высокого Искусства поняла, что Раньян, пользуясь великолепной растяжкой, на пиковой точке выпада присел еще ниже, едва ли не сев в продольный шпагат. Это было действие, которое можно совершить лишь единожды, потому что в случае провала бретер, даже будь он силен и быстр как ранее, никак не успел бы защититься от контратаки. Но у Раньяна все получилось, и сабля вошла точно под грудину Порфируса на длину той самой ладони с вытянутыми пальцами.
Если бы сектант был так же как бретер нацелен победить (то есть забрать жизнь противника) без оглядки на цену, бой закончился бы взаимным убийством. Удар на укол, и оба поединщика были не в силах защититься. Но Чума жил Высоким Искусством и провел многие годы в твердом осознании того, что бретеры не умирают на мягкой кровати от почтенной старости. Он знал цену, которую рано или поздно платят все служители Àrd-Ealain и был готов к ней. А Порфирус хотел наслаждаться убийством, чувством великолепного превосходства над лучшим. И был уверен, что счет, который Госпожа Смерть может выставить истинному воину в любой момент — не для баловня судьбы.
Тяжело раненый сектант испугался, растерялся и упустил драгоценное мгновение, отмахиваясь клинком и отказываясь верить, что судьба уже определена. Раньян выпрямился, с легкостью отбил два удара противника и широким взмахом рассек горло Порфируса. Этот прием Елене тоже был знаком, так же она убила Баттести на арене Пайта. Только саблей резануть получилось еще лучше, чем узким прямым клинком.
— Я знаю, это грех, — Раньян отступил, заученно прикрываясь саблей от возможной контратаки. Он прекрасно знал, в том числе и на личном опыте, что даже истекающий кровью оппонент, которому всей жизни осталось на считанные удары сердца, по-прежнему смертельно опасен. Как учили опытные фехтмейстеры, до трети поединков один на один заканчивались взаимным увечьем или убийством. Порфирус вполне мог, поняв, что уже мертв, и в свою очередь пойти в безоглядную атаку, желая прихватить за собой ненавистного врага. Но этого не случилось.
— Грех, — повторил Раньян, обходя по дуге Ильдефингена. Тот хрипел, свистел рассеченной трахеей, крутился волчком, беспорядочно взмахивая клинком. Кровь хлестала во все стороны, будто выбрасываемая корабельной помпой.
— Но я все же радуюсь над твоим телом, — негромко сказал бретер, встав так, чтобы в случае чего остановить умирающего, не дать ему в агонии задеть кого-то из свидетелей дуэли. Старейшина цеха старьевщиков упал на колени, шумно извергнув завтрак до последней капли. К нему присоединились еще двое зрителей. Шапюйи побледнел как смерть, но сдержался. Никто не смотрел на Витору и, наверное, к лучшему. Девушка со шваброй глядела на зарубленного блондина, а на лице служанки расцветала улыбка, и ее сложно было назвать человеческой. Это был поистине жуткий оскал настоящей ведьмы, в котором читался неподдельный восторг и… пожалуй какое-то обещание. Но кому и чего именно — осталось загадкой.
— Я радуюсь не твоей смерти, — размеренно и четко говорил меж тем Раньян. — А своей жизни. Я почти забыл, как хорошо быть живым. Пусть не лучшим. Не здоровым. Не великим. Но живым. Наверное, стоит поблагодарить тебя…
Умирающий наконец выронил бритву и упал на колени, отчаянно пытаясь зажать горло. Странно было, что он все еще в сознании при такой ране, однако сектант цеплялся за жизнь, как глубоководный спрут за добычу в зимних морях. Кровь уже не била фонтаном, а текла широким потоком сквозь пальцы. Дипломированный лекарь, наконец, вышел из ступора и дернулся, чтобы помочь. Его прислужник дрожал так, что уронил половину инструментов с подноса.
— Стоять! — окрик Хель резанул не хуже настоящего меча. Убедившись, что ее услышали, женщина напомнила. — Поединок идет до смерти! Помощь раненому допустима только если того пожелает уязвивший.
Не то, чтобы Елена как-то намеревалась добить Порфируса. Он был не жилец и, пожалуй, в нынешней ситуации даже настоящая операционная с квалифицированной медбригадой ничем не помогли бы. Но момент был значимым, а речь бретера интересной, и женщина не хотела, чтобы все это испортили ненужной суетой. Кроме того — хорошо, когда плохие люди страдают.
Спутники Порфируса молча переглядывались, положив руки на мечи, однако хранили молчание и воздерживались от резких действий. Может быть, признавали честность происходящего, может быть здраво понимали, что в случае каких-либо эксцессов из ратгауза они еще выйдут, а вот город уже не покинут.
— Господин! — воззвал Баум Бухл к бретеру. — Милосердия, умоляю!
Раньян без колебаний покачал головой. И закончил прерванную
