дерева. Лекарь смотрел на Елену высокомерно и зло, потому что женщина вместо демонстрации попросту организовала в углу операционную. Накрыла стол белым покрывалом, разложила в правильном порядке инструменты, перевязочный материал и другую амуницию полевого хирурга. Скальпели, а также прочее снаряжение лекарки блестели под солнечными лучами в противовес орудиям производства традиционной медицины. Те были тяжеловесны, вычурны, с витиеватой резьбой и рукоятями из рога.
Елена казалась почти спокойной, однако все время что-то крутила в пальцах, не как обычно, с размеренностью и точностью опытного фехтовальщика, а нервно, дергаными торопливыми движениями. Дважды уронив деревянную косточку, женщина взяла подсвечник из полированной бронзы, сжала его, что-то беззвучно шепча себе под нос. Витора дисциплинированно замерла у шкафчика, где выстроилась целая батарея из недавно купленных кувшинов. Присутствие служанки не вызывало расспросов, потому что рядом с девушкой стояло большое ведро, кадка с водой, мешочек с золой, мешочек с щелочью, а также швабра. Сразу понятно, кому отмывать пол от крови.
От вызывающей стороны имелись два свидетеля, спутники заезжего аристократа-бретера. У него имелось имя — Порфирус аусф Ильдефинген. Порфирус был то ли графом, то ли вообще из какой-то герцогской семьи — лекарка не выясняла, будучи отягощенной иными заботами. Сказать про свидетелей особо и нечего — какие-то дворяне, наверное ловаги, связанные персональной клятвой и обязательствами перед нанимателем. Малочисленность свиты указывала, что Порфирус, каким бы злодеем ни был, во всяком случае, смелый человек.
Ильдефинген в самом деле оказался тем «искусным воином», которого Елена видела на королевском приеме-балу. И мало изменился с тех пор — достаточно молодой человек, высокий, пригож собой, блондин с ухоженными волосами до плеч. Было в нем что-то неприятное, отталкивающее. Порфирус не очень походил на карикатурный образ гомосексуалиста, однако Елена, глядя на «заезжего фехтовальщика», все равно не могла выкинуть из головы гейские пародии. Слишком уж манерный, слащавый, «демонстративный»… этакий Арамис, у которого выкручены на до упора всякие проявления типа руки, поднятой, чтобы отлила кровь, и тому подобное. Рубашка с кажущейся небрежностью расстегнута чуть ли не до живота, волосы подвязаны кружевными лентами, а чулки обтягивают ноги так, что сразу видно — натянули мокрыми, оставив сушиться прямо на теле.
Елена, глядя на это, вспомнила графа Весмона и представила, как он старается изо-всех сил, чтобы произвести впечатление на горожан… Нет, не получалось. Если бы дворянин с Восходного севера и решил свести с кем-то счеты подобным образом, последнее, что его заботило бы, это каким графа увидят и запомнят мещане.
Меч тот же — длинная прямая бритва без гарды. Как объяснил Чернхау, это специфический клинок для турниров, демонстраций и поединков. Бретеры такими не пользовались — слишком специализированное оружие, к тому же требует сложного и дорогого ухода. Зачастую после каждого поединка режущую кромку приходится не просто затачивать, а натурально восстанавливать. Непрактично для того, кто мечом живет, а не развлекается изредка, по желанию.
Поединщики стояли друг против друга в свободных, внешне расслабленных позах. Раньян смотрел поверх макушки противника, Порфирус наоборот, глядел прямо на бретера и глумливо ухмылялся. Спутники блондина откровенно скучали.
Никто в точности не знал, как следует начинать подобное разбирательство, поэтому все (почти все) дружно тянули время. Проверяли оружие соперников, ища следы яда, в очередной раз оговаривали, считается ли за проигрыш касание пола коленом и так далее. Бойцы терпеливо ждали. Раньян казался просто безразличным ко всему, Порфирус же явно упивался каждой секундой этого бесславного действа.
Елена время от времени косо глядела в окно со странным выражением на лице, которое было слишком загорелым для аристократки, но слишком бледным для мещанки. Она и противники единственные были с непокрытой головой, так что рыжеватые волосы блестели под солнечными лучами, как полированная медь.
За окнами хватало зрителей, но все хранили (или, по крайней мере, пытались) относительную тишину, понимая торжественность момента.
— Ну… что же… — проговорил, наконец, главный советник Модис Рузель. — Наверное, пора это… начинать. Нам бы… божьего человека?.. Священника? Вдруг еще кого-нибудь все-таки убьют… Пошлем за ним, я думаю… через дорогу, все близко.
Монастырский слуга, очевидно, ждал именно этого. Он выступил вперед и сообщил по памяти, без бумаги:
— Кентарх Церкви, а также скарбничий советник, хранитель церковной и городской казны, смиренный Шабриер, не имеющий ни фамилии, ни прозвища, считает, что этот поединок не угоден Господу нашему. Кентарх отказывает поединщикам в присутствии особы, облеченной саном и правом речь слово Божье. Чем бы ни закончился этот бой, он есть акт сугубо светский, свинский и последствия да падут на головы убийц. С мертвецом… или мертвецами поступят, как следует по закону и обычаю. Большего не ждите. Бог вам судья.
— А так можно было? — громким шепотом спросил судейский советник.
— Наверное… — робко ответили ему. — Святому отцу виднее…
Ильдефинген улыбнулся еще шире и сказал:
— У господина юриста на хранении лежит завещание. Оформлено вчерашним днем. Согласно ему тело мое… — он скорчил такую рожу, что стало ясно, боец расценивает такую вероятность как хорошую шутку. — Должно быть положено в соль и отправлено семье. Необходимые для этого средства приложены к заверенному документу.
Он слегка качнул головой в сторону Шапюйи-старшего, указывая, кто выступил нотариусом. Тот кивнул в ответ, поджав губы.
— Я еще раз считаю своим долгом повторить, что нахожу сие… предприятие… неуместным, противоречащим здоровой морали, а также в целом крайне предосудительным, — отчеканил, будто в суде, юрист. Вздохнул как человек, понимающий тщетность попытки воззвать к разуму. — Однако я не вижу законных оснований воспрепятствовать готовящемуся смертоубийству. Я еще раз прошу вас одуматься и урегулировать свои… разногласия менее жестокими, более достойными средствами.
Оба противника синхронно качнули головами в жесте отрицания. Правовед нахмурился еще больше и сделал демонстративный шаг назад, сильнее заведя руки за спину.
— Тогда бейтесь. Город сделал все, чтобы этого избежать. Город устраняется от последствий.
Управители ответили нестройным согласием и дружно шагнули к стенам. Витора тяжело вздохнула, глядя на швабру, и прислонилась к полкам с керамикой.
Оппоненты, наконец, взялись за клинки. Порфирус держал свою бритву, а Раньян против обыкновения вооружился легкой саблей под одну руку. Елена уже видела ее — в арсенале Чернхау.
Бретер, осознанно или нет, скопировал образ самой Елены в поединке с «Бэ». Белая рубашка, темные штаны (не чулки), высокие сапоги, а также перчатки до локтей. Только у женщины перчатки были с накладками толстой кожи, а Раньян пользовался демонстративно тонкими, чуть ли не замшевыми. Это была одна из вещей, которые фехтовальщица не понимала — у мечников «из народа», жонглеров, ярмарочных бойцов и так далее, считалось позорным и
