— Слушай, мастер! А чего мы тут? Там музыка, вино рекой, девицы! А я тебя тут мариную. Пойдем!
Он подхватил меня под руку — по-свойски, как старого собутыльника.
— Матушка, — бросил он через плечо императрице, — позволь я украду у тебя мастера? Нам есть что обсудить. Хочу показать ему своих улан. Пусть посмотрит на настоящих орлов, а не на этих канареек.
Мария Федоровна выдохнула, ее плечи чуть опустились. Гроза прошла стороной.
— Идите, — в голосе звучало нескрываемое облегчение. — Мы еще с ним поговорим. И не задерживай его, Константин.
— Обижаешь, матушка! — раскатисто рассмеялся Цесаревич. — Мы только пригубим. За победу!
Он потащил меня к выходу с напором локомотива. Оглянувшись, я успел заметить одинокую фигуру в серебряной парче посреди темной комнаты. Разговор не окончен, это ясно как день. Императрица просто дала мне отсрочку. Но сейчас, под крылом ее бешеного сына, я был в безопасности.
В коридоре Константин набрал крейсерскую скорость, его сапоги грохотали в пустоте переходов.
— Скажи, мастер, — бросил он, минуя вытянувшихся в струнку гвардейцев. — Ты просто так этот крест нарисовал? Чую, есть в тебе это… понимание?
Косой взгляд требовал правды.
— Чувствую, Ваше Высочество. Время требует перемен. Металл устал, нужна переплавка.
— Во-во! — довольно кивнул он. — И я о том же. Прорвемся.
Двери бального зала распахнулись от удара царственного сапога, впуская нас в сияющее море света. Эффект был сродни разрыву шрапнели посреди кондитерской. Бал поперхнулся собственной музыкой: оркестр сбился с такта, фальшиво взвизгнула скрипка, и шум сотен голосов умолк.
Ходячая стихия в мундире, Великий князь Константин Павлович, шел не впереди, как предписано этикетом, а плечом к плечу со мной. Его рука крепко держала мой локоть — жест, допустимый разве что для однополчанина, вытащенного из-под огня. Он что-то жарко вбивал мне в ухо, время от времени прикладываясь ладонью к моей спине так, что позвоночник протестующе хрустел.
Для петербургского света происходящее выглядело святотатством. Вензель Вдовствующей императрицы, полученный час назад, уже поднял меня на социальном лифте на этаж элиты, но нынешнее панибратство с Наследником вышвырнуло мой статус прямиком в стратосферу, выше ангела на шпиле Петропавловки.
У старого князя Куракина неприлично отвисла челюсть, мэтр Дюваль позеленел, рискуя заработать разлитие желчи, а офицеры стояли с бокалами, не веря глазам: их идол и деспот, гроза плаца, любезничает с ремесленником!
Константин, кажется, упивался этим замешательством. Винные пары сильно взбаломутили его мозги. Мы затормозили в самом центре зала, в вакууме, образовавшемся вокруг нас. Никто не смел подойти, но сотни ушей ловили каждый звук.
— Интенданты, мастер! — гремел Константин, не снижая оборотов. — Вот где гниль! Казнокрады! Сукно на мундиры пускают гнилое, сапоги разваливаются на первом же переходе. Я им вдалбливаю: «Солдат должен быть одет, обут и сыт, иначе это не армия, а сброд бродяг!». А они под нос суют, цифирью пугают! Тьфу!
Он бы сплюнул на натертый паркет, удержи его не остатки воспитания, а лишь присутствие дам. Внезапно его пальцы вцепились в рукав моего фрака, пробуя ткань на ощупь.
— Вот! Доброе сукно, английское. А моим уланам поставляют дерюгу — от дождя садится так, что швы трещат на заднице!
Его глаза лихорадочно блестели. Одержимость армией, каждой пуговицей, каждым ремешком была его воздухом, религией. Или все слоне и он просто намеренно создал такой образ и подпитывает его?
— А сабли? — не унимался он. — Златоустовская сталь — дрянь! Ломается, как сухая лучина, при хорошем ударе.
Взгляд выхватил из толпы подвернувшегося адъютанта. Жест — и тот подлетел, звеня амуницией. Константин бесцеремонно рванул саблю из ножен, пустив «зайчик» от люстры по клинку.
— Гляди! — палец с обкусанным ногтем ткнул в зазубрину на лезвии. — Один удар по кирасе — и все! Разве ж это оружие? Палка для парадов!
Промолчать здесь было бы преступлением.
— Ваше Высочество, — я перехватил клинок, игнорируя бледного до синевы адъютанта. — Беда не всегда в руде. Часто дело в обработке. В погоне за твердостью наши кузнецы перекаливают металл. Получается стекло, а не сталь. Если изменить температурный режим и давать отпуск не в воде, а в масле, структура зерна станет вязкой, прочной.
Константин прищурился. Выхватив саблю обратно, он уставился на нее, потом на меня, словно впервые увидел.
— В масле? — переспросил он, пробуя слово на вкус. — Ты в этом смыслишь?
— Я работаю с металлом, Ваше Высочество. Физика одинакова и для ювелирного резца, и для кавалерийской шашки.
Звук удара кулака о ладонь разнесся по залу.
— Ты гляди! — гаркнул он, не заботясь о приличиях. — Ювелир, а в деле разумеет! Вот с кем надо реформу проводить, а не с этими крысами чернильными!
Триумф прервал дежурный генерал. Короткий шепот на ухо — и лицо Константина помрачнело.
— Что ж, мастер, — вздохнул он с искренним сожалением. — Надо идти. Скучно с этими… — жест в сторону притаившейся толпы был полон презрения, — а с тобой — живой разговор.
Протянутая рука была жесткой. Я ответил крепким рукопожатием.
— Не прощаемся, — отрезал он. — Заезжай в Стрельну, мастер. Без чинов. Покажу тебе настоящую жизнь, а не этот кхм… Посмотришь на моих орлов, может, и правда с саблями поколдуем. Жду!
— Сочту за честь, Ваше Высочество.
Развернувшись на каблуках, он зашагал к выходу, и живое море расступалось перед ним. Я смотрел вслед этому странному, сложному человеку. Сегодня его взбалмошность стала моим щитом.
Оставшись в центре зала, я чувствовал кожей сотни взглядов
С уходом Константина рассеялся и фантомный запах пороха. Вакуум, оставленный его кипучей натурой, тут же заполнила приторная патока: ароматы духов, шелест вееров и фальшивое журчание светской беседы. Оркестр вновь грянул в полную силу, спеша заштукатурить неловкую паузу музыкой.
Я остался стоять в эпицентре этого блестящего водоворота. Я превратился в тотемную фигуру. Человек, чье имя звучит в будуаре Императрицы и чье плечо по-братски мнет Наследник, автоматически становится на ступень выше.
Зал ожил, и этот оживший муравейник мгновенно перестроился. Аристократы ловили мой взгляд, давили заискивающие улыбки и отвешивали поклоны. Никакого уважения — просто рефлекс придворной стаи, инстинктивно прибивающейся к тому, кто сегодня в фаворе.
От этой сладкой фальши к горлу подступила тошнота.
Добравшись до стола с напитками, я вцепился в ножку бокала, как утопающий в обломок мачты. Ледяное шампанское обожгло горло, но хмель не брал. В голове, словно метроном, стучала одна и та же мысль: «Идиот. Самоуверенный, напыщенный идиот».
Зачем я решил поиграть в Нострадамуса? Зачем мне понадобилась эта проклятая историческая достоверность? Я ведь думал, что умнее всех. Я, старый ювелир из двадцать первого века, решил оставить «пасхалку» для потомков. Отлил в золоте правду, которую здесь знать никто не мог и не должен был.
Я сделал ветку Александра мощной, витиеватой, усыпанной листьями славы, но… без бутонов. А Константина — грубую, шипастую, тоже пустую.
Зато ветвь Николая… Я думал, это будет тонко. Изящно. Дескать, будущее туманно, но надежда есть. Даже намеренно убрал женскую линию его ветви, чтобы совсем не палится.
А Мария Федоровна увидела в этом пророчество. Она — мать, которая считает внуков еще до их зачатия. Она посмотрела на ветви своих старших сыновей — Императора и Цесаревича — и увидела там тупик. Я своими руками показал ей конец правления ее любимцев и возвышение того, кого пока никто не берет в расчет.
Я сделал глоток, пытаясь смыть неприятный вкус надвигающейся на меня беды. Мой триумф был пирровым. Я выиграл битву за внимание, но проиграл войну за безопасность.
Сбоку послышался едва уловимый шелест. Знакомый аромат коснулся ноздрей.
Я повернулся.
— Элен…
