С этой правильной мыслью я опустил веки, да и задремал. Мне даже какой-то сон завиднелся, но его перебил тоскливый вой койота.
— Чтоб ты сдох! — пожелал я лохматому будильнику, и с неохотой поднялся. Часовые не спят…
Утро того же дня
Невада, Лас-Вегас
Блудливый Вавилон ХХ века мы углядели издали — над пологими холмами, над какими-то невзрачными постройками индустриального вида, над зарослями юкки портили воздух грязно-серые и черные шлейфы дыма.
Это медленное, неторопливое восставание клубов гари к блеклым небесам поневоле напрягало, как явный знак большой беды.
Наверное, ночная темнота прикрыла бы закопченные стены высоток, но позднее утро бесстыдно выпячивало отвратное зрелище.
«Чайки», двигаясь с малой скоростью, въехали в Парадайс, пригород Лас-Вегаса, и вывернули на некогда шикарный Стрип.
Пальмовые аллеи шелестели по-прежнему, но казино, кабаре, отели были разгромлены с неистовым пристрастием вандалов и неразборчивостью краснозадых павианов. Словно орда христиан-фанатиков из Средних веков дорвалась, чтобы вволю посокрушать здешние вертепы и капища порока.
Черную пирамиду «Луксор Лас-Вегас» обезобразили, осыпав стеклянные грани, а по двум многоэтажным башням в форме зиккуратов, похоже, стреляли прямой наводкой. Да не похоже, а так и есть — вон, рядом со сфинксом, дымит подбитый «Абрамс».
— Господи! — выдохнула Аня Самохина. — Там мертвые! Много!
Я хмуро оглядел Лас-Вегас-Стрип. Десятки и десятки людей валялись прямо на улице, под пальмами или между столкнувшихся машин. Громадные «Кадиллаки» и «Линкольны» весело блестели исковерканными боками и задранными капотами. Постап.
«Мандалай-Бэй», «Экскалибур», «Тропикана»…
Везде одно и то же — погромы, погромы, погромы… И мертвые тела.
У полицейской машины, рябившей от пулевых отверстий, Умар затормозил, и кивнул за окно:
— Пригодится в хозяйстве…
Он вышел, зорко поглядывая по сторонам, и я тоже выбрался на свежий воздух — сладковатый дух мертвечины пока относило ветерком.
Меня поразила тишина. Мрачная тишина, пугающая и взводящая нервы. Лишь иногда в зданиях напротив что-то грюкало. Выпадало стекло, расколачиваясь о бетон, или шарахалась очумелая кошка.
— Постапокалипсис… — вытолкнул Юсупов.
— Молчи, — буркнул я, — мне первому такая мысль пришла.
Спецназовец улыбнулся мельком, и упруго зашагал к трехосному «Шевроле-Кодьяк», стоявшему поперек Стрипа.
Сразу было видно, кто так усердно перфорировал полицейский «Ниссан» — через борт перевесился белокожий «черногвардеец», а еще четверо его соратников полегли рядом с грузовиком.
Проходя мимо убитых, я позаимствовал пару «Узи». В кузове «Шевроле» обнаружились тугие пакеты одеял, двухведерные бутыли с водой и армейские пищевые рационы.
— Тащим? — обернулся я к Умару, но сзади стоял Рустам.
— Затариваемся, — на удивление серьезно кивнул он.
Мы забили полезным грузом багажники «Чаек», я завернул за грузовик — и услышал негромкий голос:
— Ручки вверьх!
Я резко присел, нашаривая «ЗИГ-Зауэр» под пиджаком.
— Ополченец? — громко спросил я, замечая, что шумок позади стих.
— А тебе какое дельце? — строго спросил голос, пришепетывая.
— Hикакого! Я ищу Синти Даунинг. Мы русские и…
— Русские⁈ — изумился пришепетывающий. — А ну, скажи чего-нибудь по-своему!
— Da poshelti v zadnitsu! — изысканно выразился я, и за купой пальм гулко захохотали.
— Надо же! Первый раз слышу русского! Но не вижу. Да выходь! Меня твои уже на прицеле держат…
— Всё под контролем! — донесся голос Умара.
— Надо же! И впрямь, русские!
Из-за кольчатых стволов пальм вышли двое — медлительный парубок с черной М16 на плече, обряженный в широченные штаны да большеватую куртку, явно с чужого плеча, а за ним — приземистый, кряжистый дед с кудлатой рыжей бородищей.
Правой рукой он почесывал блестящую плешь в венчике спутанных прядей все того же огненного цвета, а в левой сжимал самый настоящий обрез. Дуло смотрело вниз, но на вскидку хватит доли секунды.
— Зачем тебе Синти, русский? — вопросил рыжий, щуря колючие голубые глазки.
— Поговорить.
— Ишь ты…
Той же правой дедуля выудил увесистый радиофон «Моторола» и, вытянув губы, наклацал номер.
— Тут что, связь есть? — вздернул я брови.
— А то… — буркнул рыжий. — У хороших людей всё есть… Алё! Доби? Слышь, тут какие-то русские нарисовались… Где-где… В Парадайсе! Сам же послал…
— Скажите Синти, что здесь Миха! — повысил я голос, и обрез мигом уставился на меня темным убийственным зрачком.
— Ага… Говорит, что он… этот… Мика! Да, мэм, — дед неожиданно вытянулся во фрунт. — Да, мэм, будет исполнено! — и сунул радик мне. — На!
Я нетерпеливо выхватил «мобилу».
— Алло! Синти?
— Майкл! — обрадовались на том конце волны. — Ты в Вегасе?
— И не один! — выдохнул я, ощущая громадное облегчение. — Тут целая группа советских киношников, и моя Рита тут. Они взяли двух «Оскаров», а как эти долбанные статуэтки довезти домой — не ясно!
Радиофон рассмеялся.
— Очень рада тебя слышать, Михаил, и буду рада помочь! Вы на колесах?
— Да!
— Езжайте в даунтаун, на Фримонт-стрит, мы здесь!
— Всё, едем!
Передав деду его «Моторолу», я потрусил к «Чайкам».
— Умар! Игорь Елисеевич! В даунтаун, на Фримонт-стрит!
— По машинам! — мигом повеселел Синицын.
Мне оставалось плюхнуться на сиденье, и крепко поцеловать Риту.
— А меня? — надула губы Инна.
— И тебя…
— И меня! — потянулась Самохина.
Мне пришлось встать, чтобы приложиться к пухлым губкам Анечки. Тут-то и последовала расплата — Рита с Инной больно меня ущипнули.
Глядя в смеющиеся Анины глаза, я скорбно спросил:
— Вот за что, а?
— За попу! — мило улыбнулась Дворская.
— В целях профилактики любви и… — назидательно изрекла Рита. — И чего там еще?
— И верности! — подсказала Инна с самым невинным видом.
* * *
Даунтаун не сильно пострадал, в отличие от увеселительных заведений. Здесь было чисто — ни трупов, ни битых машин…
А потом нам стало ясно, откуда такой «орднунг» — мимо провели колонну пленных «черногвардейцев», скованных тюремными цепями. Побледнев по-негритянски, то есть, посерев, беспредельщики неуклюже брели, волоча носилки, таща лопаты…
Конвойные из ополченцев вели их, держа автоматы на груди, и бдели.
— Вот это я понимаю! — довольно крякнул Синицын, ерзая на откидном сиденье. — Нагадили? Убирайте! Норма-ально…
А в начале Фримонт-стрит и вовсе картина маслом — там на бойцов «Черной гвардии» даже оранжевые комбезы напялили, как полагается опасных преступников обряжать. И «хулиганы, алкоголики, тунеядцы» весьма бойко разгребали завалы мусора и груды битого стекла. Мертвяков, надо полагать, унесли первыми…
Штаб ополчения разместили в отеле «Эль Кортес». На стоянках, бампер к бамперу, почивали армейские джипы и прожорливые, квадратные «Хамви», увенчанные воронеными пулеметами «Браунинг».
Здесь же сновал личный состав — спокойные парни с автоматами за плечом, волосатики и бритые, белые и черные. Единой формы у ополченцев не было, но чаще всего попадались мешковатые «камки» горных и пустынных цветов.
Нас задержали на дальних подступах. Патрульные, малость красуясь по молодости лет, заглянули в салоны «Чаек», весело осклабились, увидав девушек, и выделили место на паркинге.
— Welcome, Russiangirls! — улыбки так и сверкали, будто фотовспышки.
— Many thanks, — чопорно отвечали русские красавицы, выходя с легкой истомой, небрежно поправляя волосы и тайком оглядывая платья — не замарались ли?
Я немножко ревниво приобнял Риту, Инка прижалась сама. Сощурившись, осмотрелся с небрежностью истинного альфы.
— Всё продумано, — негромко сказал Рахимов за спиной, угадав течение моих мыслей.
