губы, показывая, что зачисление в один ряд с безземельным рыцарем неприятно, и все-таки неизбежно. — Соратник по благоустройству города выражается грубо, но, в сущности, верно. Мы не признаем никакой вины, но готовы согласиться, что слепая, бездушная судьба привела нас к неприятному и ненужному конфликту. Мы желаем в порядке доброй воли компенсировать господину Артиго некоторые потери. И это ни в коем случае не вира. Не отступное за бесчестное и беззаконное поведение.
Больф выпрямился еще сильнее и вызывающе положил руку в кольчужной варежке на рукоять меча. Раньян чуть заметно улыбнулся и никак на это не отреагировал.
— Хорошее предложение, — сказала Вдова Триеста. Очень убедительно, уважительно и внушительно. Глядя на уважаемую даму, слушая ее солидный, уверенный голос, хотелось верить, что все именно так и обстоит. Подобный человек не может лгать, он искренен и хочет договориться ко всеобщей пользе. Свести к минимуму потери для всех участников негоции.
— Соглашайтесь, — уже не просто вымолвила, но буквально попросила Вдова, глядя на Хель чистым, пронзительно искренним взглядом, где не было места ни капле лжи.
— Соглашайтесь, — эхом повторил Шапюйи. — Так будет лучше для всех.
Хель еще раз посмотрела на телегу. Марьядек лежал в беспамятстве и казался мертвым. Телегу с лошадью город, видимо, по умолчанию отдавал вместе с калекой и, наверное, то было щедро, хорошие повозки, тем более с тягловой силой, обходились дорого.
— Что ж, я поняла вас, — ответила Хель. Она сложила руки перед собой, одна ладонь поверх другой, то ли как примерная ученица, то ли как человек, демонстрирующий, что у него нет ни дурных намерений, ни скрытого оружия.
Лучшие люди города обменялись быстрыми взглядами, которые нельзя было прочитать за одно мгновение, да Хель и не пыталась. Метце выпятил грудь еще больше и отодвинул рукоять в сторону еще дальше, будто стараясь занять больше места и показать больше вызывающей значительности. Рыцарский конь переступил на месте, фыркнул, шевеля мягкими ноздрями под блестящим полуналобником без украшений. На лице городского наемника читалось неприкрытое удовлетворение, как у человека, долго занимавшегося тяжкой работой и в конце концов ее успешно завершившего.
Шапюйи состроил вежливо-постное лицо сутяги. Вдова лучезарно улыбнулась и, хотя была еще далеко не пожилой дамой, стала похожа на добрую тетушку, которая приехала в гости с корзинкой, где под расшитой салфеткой скрываются подарки с вкусностями.
— Встречное предложение, — сказала Хель. — Город признает беззаконность и бесчестность своих действий. Винится перед господином Артиго Готдуа.
— Да что за… — начал Больф, но Шапюйи невежливо и резко цыкнул, подняв руку, призывая к молчанию и вниманию. Триеста сощурилась, глядя на рыжеволосую, и в этом взгляде уже не было решительно ничего от доброй тетушки. Если что и скрывалось под салфеткой, то был скорее настороженный капкан со стальными зубьями.
— Мы внимательно слушаем, — заверил юрист. — Все, что вы сочтете нужным сказать.
— Город выдает беззаконных, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — Господин Артиго решит их судьбу по своему усмотрению. Впрочем, сразу могу пообещать, что участь их будет незавидна.
— Всех-всех? — осведомился Шапюйи. Было непонятно, Севин пытается тонко пошутить или в самом деле уточняет неясный момент.
— Всех, безусловно, — отрезала женщина. — В том числе участников погрома больницы для бедных. До последнего. И тех, кто изувечил нашего друга и верного слугу господина Артиго — тоже.
— До последнего человека? — вновь уточнил Шапюйи.
— Разумеется.
— Их вы тоже намерены… покарать?
— Мы намерены их убить, — поправила Хель. — То есть казнить по неотъемлемому праву человека чести, в отношении которого допущено вопиющее бесчестье и преступление. Но результат один, так что им все равно.
— Я не припомню такого права, записанного в сводах законов, — сказал юрист.
— Это не важно, — скупо улыбнулась рыжеволосая. — Имеет значение лишь то, что господин Артиго считает это своим правом. Справедливость должна быть восстановлена. Справедливость должна быть для всех.
— Можете обратиться в суд, — юрист пожал худыми плечами под несколькими слоями богатых одежд, весьма демонстративно, как человек, безуспешно старающийся донести до противной стороны очевидную мудрость. — Королевский или императорский. Померяемся там весомостью аргументов. Можно даже и в суд церковный, по делам Веры и ересей…
Последняя фраза была произнесена с особым значением. Шапюйи явно вкладывал в нее глубокий смысл и ожидал, что люди по другую сторону перекрестка осознают несказанное, но выраженное. Впрочем, если оппоненты поняли нечто особенное, на их лицах и в речах сие никак не отразилось.
— Зачем? — ответила Хель. — Нам не нужен суд и сутяги, которые будут доказывать, что мы неправы. Мы и так знаем, что правы.
— Ну-ну, — протянул Севин. — Когда вы, любезная Хелинда, читали мои книги, то проявляли больше внимания к духу и букве закона.
— Революционное правосознание, — оскалилась Хель в диковатой усмешке.
— Что?..
— «Революционное». Вы этого слова пока не знаете. Но я объясню позже. Со временем.
— Ясно, — Шапюйи вздохнул, показывая, что почти лишился надежды на проявление здравого смысла оппонентов. — Это все?
— Золота, разумеется, нужно будет существенно больше, но размер денежной компенсации мы установим позже, когда решим первоочередные вопросы.
На Больфа смотреть было страшно. Создавалось впечатление, что наемный рыцарь вот-вот лопнет или, по крайней мере, упадет, схватив удар. Страж с такой силой вцепился в оружие, что казалось проволока, обвивающая рукоять, плющится в тонкую ленту. Но к чести своей Метц все же нашел силы промолчать и воздержаться от площадной брани, что сама собой рвалась с его уст…
— Такова основа, — сдержанно произнесла Хель. — Нового соглашения между Готдуа и Фейханом.
Шапюйи опять вздохнул, чуть наклонился вперед, сложив пальцы домиком. Лицо правоведа выражало искреннюю, глубокую печаль, так обычно взрослые смотрят на детей малых и неразумных, что вредят сами себе неуемной шалостью. Шаперон, покрывающий голову юриста вместо шляпы, казался огромным, многослойным блином о трех цветах. Рядом сиротливо держался на тонких ножках стол с письменными принадлежностями, включая стопку чистой бумаги — продукт новой мануфактуры Вдовы.
— Вы ведь понимаете, что эти условия неприемлемы? Даже больше скажу, их и обсуждать то всерьез нет смысла, — с вполне искренним непониманием спросил Шапюйи.
— Конечно, — согласилась Хель, и теперь все участники противной стороны уставились на женщину со смесью недоумения и недоверия во взглядах.
— Мы это понимаем. Но справедливость требует, чтобы условия господина Артиго были названы. Донесены, так сказать, в полной мере.
— Хель, вы не понимаете… — с бесконечным терпением и убедительностью вымолвил Шапюйи. — Ведь уже было сказано, это не предмет для торга. Берите или… — он демонстративно пожал плечами как человек, окончательно исчерпавший запас аргументов. — Или убирайтесь.
Метц криво ухмыльнулся, молчаливо одобряя Севина.
— Хорошо, — согласилась Хель.
— Что?..
— Мы уходим. «Убираемся» по вашей
