рекомендации.
Вновь представители градоправления переглянулись, быстро и со значением.
— Никто за вами бежать не станет, — предупредила гипсовщица. — «Нет», значит «нет».
— Я понимаю, — теперь уже Хель говорила как взрослый, обратившийся к детям. — Мы не договорились.
— Жаль, — вздохнул правовед. — Очень жаль…
— Нет.
Горожане замерли, уставившись на Хель. Та слабо усмехнулась, глядя сразу на всех, охватив сборище фейханцев одним взглядом.
— Нет, — повторила Хель все с той же мягкой, доброжелательной улыбкой. — Вам не жаль. Вы думаете, что малой ценой избавились от тягостных обязательств. Но вы ошибаетесь. И вы пожалеете.
Накануне
— Завтра мы встретимся с посланниками… Свинограда, — Артиго не столько говорил, сколько вещал замогильным голосом. Надо сказать, получалось у него хорошо. Внушительно.
Первый состав Армии собрался в «питейной избе» одной из деревенек. Селение вначале приготовилось держать осаду, но серебряная монета сотворила маленькое чудо. Убедившись, что пришельцы вроде бы не настроены грабить и устраивать бесчинства, им предоставили ночлег. Убогий и нищий, но все же под крышей. Погони странники не опасались, но часовых все же выставили.
Руководящий состав и просто лучшие бойцы свиты «господина Готдуа» стояли вокруг неказистого и грубо сколоченного стола. Пахло сеном и почему-то застоявшимся болотом.
Раньян держал руку на рукояти сабли, время от времени обводя большим пальцем драгоценный камень. Вторую руку бретер заложил за спину. Лицо с тонкой ниточкой шрама казалось неживым. Елена скрестила руки на груди и опустила голову, то ли задумавшись, то ли не желая встречаться взглядами с кем-либо из спутников. Кадфаль опирался на дубину и свободной рукой зябко поддергивал халат, будто замерзал. Гаваль крутил в пальцах дудочку, Гамилла — арбалетную стрелу. Бьярн встал чуть поодаль и, как обычно в сложных обстоятельствах, точил клинок. Вернее сейчас не точил, чтобы отрок говорил без помех. Маленький оселок утонул в лапище рыцаря-разбойника, лишь изредка постукивая по закаленной стали.
Как бы во второй линии стояли молодой Арнцен Бертраб, Дядька, толстый барон и Колине. Юноша казался потерянным (вновь), Дядька обеспокоенным судьбой подопечного (как всегда), Дьедонне был трезв, а Колине молчалив. Витора, как обычно, хлопотала по хозяйству, то чистила кафтанчик Артиго, то болтала деревянной мешалкой в котле с похлебкой.
— Они сделают нам некие предложения, — сказал Артиго очень ровным и холодным голосом, будто лекцию читая. — Наверняка предложат деньги, быть может, какие-то мелкие подачки. В общем, попробуют обменять кровь на золото. Это неприемлемо. У меня слишком мало верных друзей, чтобы продавать их жизни. Город скверно обошелся с нами. Я буду мстить, как полагается наследнику двух фамилий, каждая из которых обязывает к достодолжному поведению.
Артиго вновь помолчал, оглядывая поочередно собравшихся бесстрастным взглядом темных глаз.
— Я мог бы приказывать. И ждать от вас повиновения. Но… Я хочу посоветоваться. Пусть каждый подумает и скажет, со мной он или нет.
Артиго качнул головой и неосознанно провел большим пальцем по шее, будто воротник перехватил горло, не позволяя дышать.
— Обещаю, что неволить не стану, — глухо закончил отрок. — Я желаю многого и в таком деле вынужденное, вымученное сподвижничество бесполезно. А то и вредно. Пусть каждый решит за себя.
Можно было бы сказать, что воцарилась тишина, однако на селе полного безмолвия не бывает. Люди перекликиваются, скотина мычит и хрюкает, посуда звенит, мыши тихонько шуршат в поисках съестного. Много чего происходит разного и одновременно, создавая пусть негромкий, но значимый фон. И все же… стороннему наблюдателю показалось бы, что звучание повседневной жизни притихло, отдалилось, будто заглушенное невидимым куполом.
— Горе беззаконным, — с жутковатым спокойствием произнесла Хель, не размыкая рук. Сказала как лекарь, сообщающий о необходимости иссечь зловредную опухоль. Всем почему-то казалось, что лекарка еще что-нибудь скажет, однако женщина промолчала.
Артиго молча кивнул, не в качестве одобрения, а скорее учтя высказавшегося.
— Я фамильяр Его Величества, — Раньян качнул головой и двинул рукоять сабли, будто в иллюстрацию сказанного. — Странно и нехорошо было бы оставить моего господина без помощи в затруднительном положении.
Кивок. Взгляд темных глаз с расширенными, как у совы зрачками, переместился дальше.
— Я как все, — пожал плечами Гаваль. Заметил, что друзья кто хмыкнул, кто скривил губы, а кто просто отвел взгляд. И поспешил разъяснить. — Я не солдат и не рыцарь. Воевать не умею. Мои советы здесь бесполезны. Поэтому я приму сторону большинства и буду выполнять указания тех, кто знает больше.
— Что ж, разумно. Приемлемо, — согласился Артиго.
— Восстали они против Добродетели, не старались следовать Закону и оскверняли обычаи Вежества, — нараспев проговорил Кадфаль, цитируя «Деяния Посланников». — И тогда молвил Пророк: «Да приумножится ярость в богобоязненных сердцах, да будет излит гнев праведных на нечестивых, рассекая их плоть, сокрушая их кости»
На памяти Хель искупитель впервые сослался на какой-либо священный текст, получилось это удивительно к месту. И очень впечатляюще.
Кивок.
— Взять город на меч… — скептически протянула Гамилла. — Трудновато будет с нашими-то силами.
На языке у арбалетчицы явно танцевало что-то вроде «силенок», однако женщина сдержалась. И закончила:
— Но я по своей воле приняла указание стать «первым хранителем тела». Я там, где мой сюзерен.
Артиго подождал немного на случай, если помощница добавит еще что-то, но Гамилла явно сочла: сказанного достаточно.
— Ублюдкам следует отвечать по-ублюдски, — рыкнул Бьярн, у которого снова прихватило глотку. — Господь за такое не осудит. А может и похвалит.
На Бертраба никто специально не смотрел, и его слов не ждало, но юноша сам проявил себя.
— Я… я… — молодой кавалер волновался так, что взмок и дрожал, как в лихорадке. Он запнулся, растерялся и в отчаянии выпалил. — А в рыцари посвятите?!!
Голос Арнцена дрогнул и сорвался на писк. Все или почти все сдержанно заулыбались. Дядька прикрыл лицо ладонью, скрывая гримасу отчаяния им горестной безнадежности. Бьярн и Кост, не сговариваясь, заржали, как боевые кони. Даже Артиго вежливо растянул губы в холодной улыбке. Арнцен, казалось, вот-вот заплачет.
— Дружище, — прогудел Бьярн, отсмеявшись. — В рыцари посвящают не за обещание сделать что-то хорошее и достойное. А за соответствующее поведение. За правильные деяния. И за отсутствие деяний неправильных. Поэтому, будь я на месте господина…
Страшный калека с достоинством обозначил поклон в сторону Артиго. Тот кивнул в ответ, столь же сдержанно.
— … Я бы сказал, что, ввязавшись это мутное и опасное дело, ты сможешь заслужить посвящение, — Бьярн отчетливо выделил рычащим гласом «заслужить». — А можешь и не заслужить. Как себя покажешь. Потому что ты даже оруженосцем и пажом не отходил. И сейчас рыцарь из тебя, как шестопер из вялого.
К чести собравшихся, надо сказать, никто не засмеялся открыто, хотя улыбки в той или иной степени сдерживали все.
