почувствовал что начинает терять терпение. — Я изо всех сил пытаюсь здесь ни с кем не поссориться, однако…
— Мы и не будем ссориться. Мне сказали, вы хотите сыграть со мной в некую игру, вопрос-ответ, это так?
— Как вариант. Если иное невозможно.
— Задавайте ваши «игровые» вопросы.
Глава 4
— Кем были люди, напавшие на меня? Их передали в полицию, правда, одного мёртвым. Я лично передал. Почему я не могу получить ответ на простой вопрос?
— Мой ответ вам не понравится. — В глазах колобка мелькнула то ли грусть, то ли досада. — Случаются ситуации, когда очевидные на первый взгляд фигуры уголовного процесса исчезают с игровой доски — их могут «вынести за скобки». Под игровой доской в данном случае понимайте открытую вам часть процессуальных действий.
— Звучит как гротеск. — Мая подумал, что лучшей тактикой будет не подбирать слов и резать в глаза то, что просится на язык.
Хуже уже точно не сделаешь, а любые шансы на дополнительную ясность, судя по физиономии через стол, нужно попытаться вырвать любой ценой.
Хотя в голове по-прежнему не укладывается.
— Вы знаете, это достаточно тривиальная ситуация. — Человек напротив расслабился, с наслаждением отхлёбывая из чашки холодный старый чай. — Такое случается периодически.
— Из прозрачного уголовного дела исчезает подозреваемый?
— Если быть профессионально точным, он исчезает ДО появления уголовного дела. Как правило. Делается такое не публично и не через красивую сцену в суде, как, бывает, вам показывают по телевизору.
— Не смотрю телевизор больше десяти лет.
— Я тоже, интересное совпадение.
— Как можно «изъять» совершившего преступление после передачи его полиции?
— Оговоримся, это всё же исключение. Не норма.
Интересно, что у него за чай, подумал якудза.
— Как это выглядит на практике: если задержанные — сотрудники чувствительного государственного органа, да при исполнении, при наличии этих двух условий НАШЕ полицейское дело не развивается в обычный уголовный процесс, — толстяк набулькал себе в чашку повторно из давно остывшего заварника. — М-м-м? — он указал на вторую.
— Спасибо, не нужно. Пожалуйста, продолжайте.
— Все материалы извлекаются из стандартного оборота, включается режим государственной тайны или служебной необходимости.
— О каких чувствительных госорганах мы говорим? Вы можете намекнуть для моего понимания?
— Запросто. Я вам никогда не назову конкретный, — имелось в виду, «то, с чем столкнулись вы», — однако общий перечень таких организаций всегда на виду. Разведка (у нас их несколько), контрразведка (две штуки), спецподразделения разные.
— Например?
— Хоть и борцы с терроризмом. Навскидку семь-восемь контор только в первом списке. До них обывателю дела нет: известна лишь штаб-квартира — здание на виду — но среднестатистический человек за всю жизнь не встречает ни одного, кто там бы работал.
Намёк достаточно прозрачный. Подавив растущее раздражение, Мая заставил себя остаться конструктивным и продублировал основной вопрос:
— Каким образом возможен вывод преступника из процессуальной орбиты?
— Оно вам точно надо? — толстяк чуть посомневался, затем вспомнил, по чьей протекции посетитель пришёл.
— Да, для общего развития. Очень уж заинтересовали прикладные вопросы нашего правосудия.
— Это делается не судьёй в зале, а через закрытые каналы и отдельные распоряжения. Даже через прокурора — уже редкость, до него обычно такой вопрос не доходит.
Оябун по собеседнику понял, что тот нарушает часть внутренних правил, рассказывая о подобном условному чужаку.
— Насколько оно законно? — Мая убрал удостоверение члена Комиссии со стола в нагрудный карман.
— Так вопрос не стоит. Система устроена таким образом, что даже вы с вашими непростыми полномочиями упираетесь в стену. Вам сообщают минимум: «подозреваемые освобождены, следствие продолжается» или «в возбуждении обвинения отказано».
— И всё?
— И всё. Тонкость в том, что вы не имеете права знать имена задержанных, их статус, не имеете права знать, кем они были на самом деле.
— В каком страшном мире мы живём, оказывается. Не думал в свои годы, что буду открывать новое в подобных областях.
— Справедливости ради: перечень организаций с такими, э-э-э, ну пусть будет возможностями, далеко не бесконечен. И служат в них далеко не миллионы.
— Впервые в жизни не знаю, что сказать. На собственном, казалось бы, профессиональном поле, — кумитё щёлкнул ногтем по удостоверению в нагрудном кармане.
— Формула будет максимально стерильной, хоть вы все двери кувалдой вынесете, фигурально: «В целях защиты служебной информации сведения не подлежат разглашению».
Оябун видел, что его не обманывают, не разыгрывают спектакль перед доверчивым обывателем. По лицу колобка человеку с опытом Мая становилось ясно: их взгляды на жизнь и профессиональный кругозор по многим пунктам совпадают, хозяин кабинета тоже думает, что говорит. И слов особо не подбирает.
Это лоция, сформулировал себе кумитё. Надо к этому относиться как к лоции, по крайней мере, сейчас и здесь. Или языком южных друзей с моря, доставивших Ченя в Японию: он сейчас объясняет мне неизвестные нюансы своей профессиональной акватории, хотя и не должен.
— Спасибо за конструктивное начало. — Якудза поблагодарил искренне. — Чтоб картина была полной, позадаю вам вопросы?
— Без проблем, я на сегодня всё сверстал и ближайшее неопределённое будущее в вашем распоряжении. Как там вы сказали, играем в игру вопрос-ответ?
* * *
— … Будет ли прямой ответ, «это были сотрудники государства»? Нет. Никогда. Наша система не признаёт такие действия вслух.
Мая молчал.
— Не будет никакого «да, это наши»; «да, был приказ, но незаконный»; никаких «извините».
— А что будет? Кто-то другой на моём месте, может, сдулся бы быстрее, но у меня ресурсы пошире, чем у обычного гражданина, — якудза всё же сказал это вслух, хотя и не очень хотел. — Я могу шатать вопрос бесконечно долго и в любом направлении, наращивая энергичность.
— Даже если вы нажмёте на все доступные вам педали, будет молчание и процессуальная тишина. Кажется, вы не понимаете принципа.
— Поэтому я тут! — Мая плюнул на всё и тоже налил себе из заварника, в котором хозяин кабинета минуту тому лишь обновил кипяток. — Да, я категорически НЕ ПОНИМАЮ!
— Если дело чувствительное, оно просто не доходит до стадии, где возможно раскрытие. — Толстяк спокойно и добросовестно раз за разом пытался донести что-то очевидное ему, но собеседнику немыслимое. — Или самый худший вариант, точнее, лучший для вас: оно достигнет какой-то осязаемой стадии в обезличенном виде, без указания личностей, без возможности потерпевшему что-либо узнать. Я бы сформулировал так: в Японии человека могут освободить так, что фактически он был подозреваемым, а формально — никогда не существовал.
— И что в таком случае скажут потерпевшему? Допустим, на моём месте сидел бы не представитель контролирующего полицию органа, а самый обычный гражданин. Без денег, без связей, простой человек с улицы. Добросовестный налогоплательщик, не ухвативший
