еще злобнее, но Елена продемонстрировала ему палец, и больной свирепо гаркнул:
— Да! Будь ты проклята, зараза рыжая…
Помолчал немного и добавил с оттенком снисходительности, как настоящий воин глупой бабе, которой не дано понять мужские горести пополам с бедами:
— Что б ты знала об этом…
— Уж не тебе решать, — фыркнула женщина и повторила бодрящую манипуляцию с комментарием. — Вот наказание за глупость.
В этот раз Марьядек шипел, рычал и сквернословил намного дольше, причем в голос. Судя по шагам снаружи, а также боязливым речам, за стенами это все услышали, гадая, лечит рыжая стервь калеку или все-таки злобно пытает. Теперь внутрь заглянул мрачный и сосредоточенный Гаваль. Убедился, что все живы и не происходит ничего экстраординарного, молча кивнул и пропал. Впрочем, судя опять же по шагам, остался рядом, наверное, подслушивать. Ну и ладно, пусть его.
Отмучившись, калека не пытался больше злобствовать и провоцировать. Он молча смотрел на мучительницу, изможденное лицо горбоносого пикинера блестело бисеринками пота. Не разошлись бы швы, обеспокоенно подумала женщина, однако вслух вымолвила:
— Я буду говорить, а ты внимательно слушать. Очень внимательно. Но для начала…
Она подняла вверх один палец, как истинная верующая в Единого. Торжественно и вдохновенно сказала:
— Клянусь моей верой, своей жизнью, жизнью моих предков, жизнью моих детей… когда таковые увидят свет. Клянусь, что все сказанное мной дальше это правда, только правда и ничего кроме правды. В моих словах не будет ни слова лжи.
В глазах Марьядека сквозь боль и злобу промелькнуло нечто похожее на искру любопытства.
— Я дочь, внучка, правнучка победителей, — властно произнесла женщина. — И пусть это останется между нами… Пока, во всяком случае. О моем происхождении людям знать еще рано. Но за мной прочная, долгая цепь из многих поколений героев.
Марьядек чуть повернул голову, чтобы лучше видеть. Елене вспомнилось, как однажды, первый и последний раз, ей поставили горчичники. Было ужасно неприятно, до настоящей боли, но по телевидению показывали мультфильмы, и неудобство почти не ощущалось. Вот, что значит переключение внимания и концентрации. Кажется, удалось завладеть интересом калеки, осталось удачно развить наметившийся успех.
— А я знал, — проскрипел Марьядек надтреснутым голосом. — Господские повадки не скроешь. Как ни старайся. Мясо в руки не взяла ни разу, только двузубом цепляла. И все прочее.
Далась вам эта вилка, подумала Елена, вспомнив, что Флесса раскрыла ее непростую природу так же, по умению пользоваться столовыми приборами. И чертов барон тоже вниманием не обошел. Но не руками же есть, в самом деле! Обойдутся.
— Был средь них один воин, всадник. Звали его… — Елена сделала паузу в пару мгновений, переиначив на местный лад и так, чтобы звучало «поблагороднее». — Алексиос Мерсье. Ему не повезло…
Женщина тяжело вздохнула, опустив глаза и выражая всей невербальностью скорбь о печальных событиях минувшего.
— … Этот храбрый воин принужден был сразиться в день холодной и лютой зимы. Враг был страшен. Рыцарь победил, но был тяжело ранен в обе ноги. А потом еще долго выбирался к людям через заснеженный лес.
Марьядек заворчал. Елена замерла, опасаясь спугнуть удачу. Видя, что рассказчица не поняла, раненый буркнул чуть громче:
— Что с бронелоба взять… Сидят на своих конях, ноги не берегут…
— Это был умелый воин! — Елена вступилась за родственника по нации. — И поскольку остался один, без оруженосца и слуг, можешь сам понять, как сурово там бились.
Кажется, достучалась… Марьядек повернулся насколько возможно без непереносимой боли, пристроил поудобнее обрубок руки, внимательно слушал.
— Несколько дней он полз через заснеженный лес, один, израненный, — вымолвила она. — И все-таки выбрался к людям, в деревню. Однако переломанные ноги обморозил до черноты.
— И его там не прибили? В деревне. Одного-то? — с подозрением вопросил Марьядек.
— Нет, он был уважаемым рыцарем, — отрезала рассказчица. — Прибили бы, так и никто бы историю не узнал, — и рискнула. — Дальше рассказывать?
— Ага, — осторожно, стараясь не двигать членами, кивнул слушатель.
— И ему отняли обе стопы.
Теперь лекарка завладела вниманием калеки полностью. Она взяла драматическую паузу, делая вид, что проверяет повязки. Марьядек облизывал сухие губы и нервно ждал.
— Обе, — значительно повторила женщина. — Но как ты думаешь, закончилась ли на том его жизнь воина и мужа?
Грандиозным усилием лекарка удержалась от нервного смеха — очень к месту (или наоборот, не к месту) вспомнилась история про паровозик, «который смог» и катился вперед, несмотря на выдавленные глаза машиниста и прочие ужасы. Сдерживание улыбки получилось даже лучше ожидаемого — Марьядек, увидев страшную гримасу Хель, принял ее за суровую назидательность.
— Нет! — ответила она сама себе, сжав кулак ради пущей выразительности. — Потому что он был храбрец и герой. Для начала столяр и лекарь сделали Алексиосу деревянные ноги. Он учился ходить, как младенец. Это было непросто, и все же он сумел.
Лицо калеки выражало гамму живых, неподдельных чувств. Скепсис, недоверие, но в то же время надежду и воспоминание о настоящих безногих, которые действительно временами пользовались грубыми протезами.
— А затем седельник изготовил седло с особыми стременами.
На самом деле она понятия не имела, требуются ли в подобных случаях какие-то специальные седла, но решила, что лишним такое упоминание не будет. В конце концов, кто проверит и уличит?.. Больше мелких деталей — больше правдоподобности в рассказе.
— Алексиос, так же как ходить, учился заново и верховой езде. И выучился! Пеший воин без ног мало чего стоит, это правда. Но верхом, уже другое дело. Особенно если рядом хорошая свита, готовая поддержать и прикрыть. Мерсье прожил еще долгие годы. Участвовал во многих битвах и умер своей смертью. Окруженный почетом и уважением. Я знаю об этом, потому что он числится среди моих предков.
Учитывая, что понятия «нация» в земном понимании тут попросту нет, подумала Елена, то русский/советский народ можно посчитать за большую семью. «Род» в широком смысле. И формально это будет правдой. Ну, почти. Есть, конечно, сомнительные аспекты, но ради благого дела можно чуть-чуть смазать границу. Пусть осудит рассказчика тот, кто сумеет объяснить аборигенам концепцию разноязыких народов, живущих по краям огромного мира. А поскольку таковых нет… То и ладно.
Женщина помолчала, все так же строго уставившись на пациента. Тот тяжело и трудно дышал, блестя единственным глазом.
— Он был кавалером… — выдавил, в конце концов, Марьядек, и рассказчица возликовала. Горец поверил в саму идею, в существование рыцаря-калеки. А убедить страдальца в том, что путь Мерсье может повторить кто-то другой, это уже вполовину легче. Или даже на две трети. Только осторожно, убедительно… и агитационно.
— И что? — картинно удивилась Хель. — У нас лошади закончились?
Она стала
