вообще понимаете, с кем разговариваете?
— Понимаю. С отцом человека, который, движимой детской обидой, решил вести войну. И теперь поставил под удар репутацию всей семьи. Я думаю, вы понимаете это ещё лучше, — ответил я, глядя Измайлову в глаза.
Веселье разом пропало с лица Владимира Анатольевича. Он поставил стакан на стол и скрестил пальцы.
— Вы слишком много на себя берёте. Слишком много думаете о себе. Мир не так устроен, мальчик. Таких, как вы, ломают, даже не замечая.
— Я не мальчик, ваше сиятельство. И если вы рискнёте меня сломать, то увидите, как устроен мир на самом деле.
— И как же?
— Слишком уверенные в себе люди легко проигрывают. Вы ошибаетесь, если считаете род Серебровых беспомощным, — произнёс я, добавив в голос немного стали.
Глаза Измайлова сузились, в них мелькнуло что-то похожее на расчёт.
— Вы играете с огнём, барон.
— Это меня не пугает.
Мы смотрели друг на друга через стол, и никто не отводил глаза.
— Допустим, я соглашусь. Где гарантии, что вы не используете эти… материалы против нас позже?
— Гарантий не будет. Эти бандиты — моя страховка на случай, если Станислав опять решит устроить какую-нибудь глупость. Так что в ваших интересах убедить его остановиться.
— А если вы сами решите нас атаковать?
— У меня есть дела поважнее, чем мстить вашему самовлюблённому сыну, — хмыкнул я.
Владимир Анатольевич нахмурился от этой формулировки, но сдержался.
— И что же это за дела поважнее? — спросил он вдруг.
— Это уже не ваша забота, Владимир Анатольевич. Ваша забота — держать своего наследника на коротком поводке. И передать ему, что следующая его выходка станет последней. Попытка поджога моих плантаций стала последней каплей. Я не буду играть, я просто уничтожу угрозу. Всеми доступными мне средствами. И поверьте, средств у меня больше, чем вы думаете, — сказал я.
Я произнёс это абсолютно ровным, бесстрастным тоном, без пафоса и без угрозы. Просто как констатацию факта. И, кажется, именно это и подействовало окончательно.
Ведь крик и ярость — это эмоции, слабость. А холодная, безличная уверенность — это сила.
Измайлов отвёл взгляд, впервые за весь разговор. Он снова взял свой стакан, но не стал пить, а просто вращал его в пальцах.
— Хорошо. Станислав больше не тронет вас. Я лично займусь его… воспитанием. Но я требую, чтобы вы отдали тех двух ублюдков. Чтобы я сам разобрался, как они посмели впутать моё имя в свои грязные дела, — сказал граф.
Я покачал головой.
— Они останутся у меня. Но я даю слово чести, что не заставлю их давать показания, пока вы соблюдаете договорённость.
Измайлов смерил меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда мира между нашими родами не будет. Лишь перемирие, — отчеканил он.
— На большее я и не рассчитывал, — улыбнулся я.
Владимир Анатольевич поднялся и, не прощаясь, направился к лестнице. Его телохранители отправились за ним.
Я посмотрел на окно, в стекле которого отражался тусклый свет люстры. Что ж, на одном из фронтов у меня получилось остановить боевые действия — временно, но это уже неплохо.
Теперь можно было сосредоточиться на главном противнике. На том, кто был гораздо умнее и вёл с нашим родом долгую, изощрённую игру на уничтожение.
Российская империя, город Новосибирск, усадьба рода Измайловых
Владимир Анатольевич вошёл в прихожую с таким лицом, что прислуга поспешно ретировалась, стараясь не попадаться на глаза. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Скинув пальто, граф направился в свой кабинет и встал перед витриной, где хранилась его коллекция старинного оружия.
Несколько секунд он просто стоял, глядя на отполированную сталь клинков и изящные изгибы пистолетов и револьверов. Граф дышал ровно и глубоко, пытаясь успокоить ту ярость, что пульсировала у него в висках.
Не вышло.
Он резко развернулся и нажал кнопку селектора на столе. Почти сразу же вошёл дворецкий.
— Приведи Станислава. Немедленно, — приказал Владимир Анатольевич.
Дворецкий молча поклонился и сразу же вышел.
Измайлов подошёл к бару, налил себе чистого виски и выпил залпом. Огонь в горле немного прочистил сознание, но горький осадок унижения остался.
Какой-то мальчишка, выскочка из нищего рода, заставил его принять свои условия. Это не просто оскорбление. Это официальное объявление войны, которая до этого шла тихо, но в которой род Измайловых потерпел уже не одно поражение.
В кабинет робко вошёл Станислав. Его глаза бегали по сторонам, не решаясь встретиться с отцовским взглядом.
— Ты звал, отец?
— Закрой дверь. И подойди сюда, — приказал граф.
Станислав повиновался. Владимир Анатольевич медленно обошёл его, замечая, как сын напрягся, будто ожидая удара.
— Расскажи мне, Станислав, какого дьявола ты решил, что можешь развивать конфликт с другим родом, не поставив в известность меня? Чем ты думал, когда нанимал этих отбросов, чтобы жечь поля Серебровых?
— Отец, я… Он же унизил меня! На съезде, на глазах у всех! Он должен был получить по заслугам! Я хотел… — выпалил Станислав, голос его дрожал от обиды и страха.
— Хотел почувствовать себя кем-то значимым? Думал, что можешь так просто использовать наши ресурсы для грязных дел⁈ — Измайлов-старший внезапно повысил голос, и Станислав вздрогнул.
— Отец…
— Ты, кретин, даже не удосужился проверить, с кем связываешься! Эти уроды попались, и теперь они в руках у Сереброва! Он только что поставил мне ультиматум! Ты понимаешь масштаб катастрофы, которую устроил⁈
— Но… но мы же можем надавить, замять… — начал было Станислав.
— Замять? Если Серебров начнёт трубить о нашей связи с бандитами, мы не сможем это замять! Наш род будет опозорен! И это будет твоя вина! — рявкнул Владимир Анатольевич.
Станислав окончательно сник, его плечи опустились.
— Что же теперь делать? — пробубнил он.
— Придётся выполнять его условия. Пока что, — глава рода с силой поставил бокал на стол.
Воцарилась тишина. Владимир Анатольевич со вздохом опустился в кресло. Его сын стоял, не шевелясь.
— А потом? — решился спросить он.
Измайлов-старший ответил не сразу.
— Он потребовал, чтобы мы отстали. И мы отстанем, потому что иного выбора сейчас нет. Но запомни: то, что произошло сегодня — это не поражение. Это объявление войны другого уровня. Терпеть такое унижение нельзя! Теперь нам точно придётся уничтожить этих Серебровых. Стереть в порошок. Чтобы даже памяти о них не осталось. Но делать мы это будем не кулаками бандитов,
