комнаты. А ты, благородный сэр Роберт, ступай со мной. Я сам провожу тебя в опочивальню, достойную твоего королевского величества.
В голосе хозяина явственно звучала насмешка, но Роберта это не задело. Странно. Отчего-то ему понравился владетель Гнезда — старый пират, дух которого не сломило ни одиночество, ни холод, ни горечь. Если ему, Роберту Брюсу, законному королю Шотландии, суждено дожить до преклонных лет, он хотел бы быть таким.
Граф Ратлин шел впереди, одной рукой подобрав волочившийся за ним плащ, другой удерживая факел. Следом трусил волкодав Убийца. Выходя из зала, Роберт оглянулся и увидел, как Том Лермонт подхватил со стола забытую стариком арфу и прижал к груди. Да, мальчишке бы не в рыцари, а в придворные барды. И шкура будет целее…
Так думал король, пока шагал за хозяином по сумрачным коридорам и поднимался по лестницам с узкими и крутыми ступенями. Они направлялись на верхний этаж башни, и Роберт привычно запоминал повороты и считал шаги. В отличие от брата Александра, он не подозревал в каждом встречном врага, и каждое здание не казалось ему тюрьмой или ловушкой, однако осторожность не помешает. Двадцать три шага налево, поворот, лестница с одиннадцатью ступеньками — и, остановившись перед низкой деревянной дверцей, старик загремел связкой ключей.
Когда дверь открылась, в лицо Роберту ударил ветер. Сквозняк почти задул факел в руке лорда Маккейба. Окно в комнате было распахнуто, и за ним бушевала грозовая тьма. Большую часть помещения занимало широкое ложе, накрытое одеялом из волчьих шкур. Еще Роберт успел разглядеть окованный медью ларь в углу, поставец и простое распятие на стене над кроватью. В свинцовый переплет окна были вставлены драгоценные разноцветные стекла — и Роберт снова удивился тому сочетанию роскоши и нищеты, которое явил ему островной замок.
Старик шагнул через порог и вставил факел в кольцо на стене. Затем, с кряхтением нагнувшись, откинул крышку ларя. Порывшись там, извлек светильню и кувшинчик с маслом. Стукнул кресалом, запалив фитиль. Вспыхнул желтый огонек, и комната сделалась чуть уютней.
Поставив светильник на крышку сундука, лорд Маккейб подошел к окну, не обращая внимания на ветер и дождевые брызги. Выпрямившись, он оперся двумя руками о подоконник и уставился во мрак.
— Мой старший сын умер в этой комнате. Он лежал на кровати головой вон туда… — старик кивнул на дверь, — и до последнего просил: «Отец, помоги мне сесть — я хочу посмотреть на море». Он любил море, мой Джерард… Мать-ирландка дала ему имя, а я хотел назвать его Грегором[4], потому что в нашем мире осторожность стоит любой храбрости. Но он не был осторожен…
Резко обернувшись — слишком резко для того, кто с виду казался дряхлой развалиной — старик уставился на Роберта. В черных глазах владетеля Гнезда горели желтые огненные точки.
— Что, — с непонятной интонацией произнес граф Ратлин, — плохи твои дела, мальчик?
Роберт медленно отстегнул с пояса меч с ножнами, положил на кровать и лишь после этого сказал, не поднимая головы:
— Не стоит называть меня «мальчиком», сэр.
Пес Убийца, улегшийся у порога комнаты, глухо зарычал.
Тонкие губы лорда Маккейба растянулись в усмешке. Старческая рука зашарила по груди и сжала рубаху под плащом, словно хозяин замка задыхался — однако дыхание его оставалось ровным.
— Я очень стар, милорд. Для меня что ты, что твой рифмоплет — все вы мальчишки. Что значат слава и власть для старика, пережившего своих детей? Мой младший, Ангус, умер быстро — говорят, ему в горло попала стрела неверного, и он захлебнулся собственной кровью. А вот старший вернулся домой. Его ранили в живот во время штурма Акры, когда войска поганого султана Халиля захватили город, и крестоносцы трусливо бежали. Но Джерард не бежал. Он дрался до конца, и сумел вернуться домой, и умер здесь, на этой кровати, глядя на наше море. Я не хотел, чтобы мои сыновья уходили в Святую Землю. Нечего им было там делать. Пусть французские и английские псы сражаются за пустой гроб… У нас другая судьба и другие боги, но мои мальчики не послушались меня… Так послушай хоть ты. Ты хочешь победить Эдуарда? Хочешь освободить свою страну?
Роберт медленно кивнул.
— Я открою тебе секрет, — проговорил, почти прошипел старик. — Честь и воинская доблесть ничего не значат. Этим миром правит золото. Добудешь довольно золота — добудешь и победу.
На сей раз настал черед усмехаться Роберту.
— Моя казна пуста. Ты наверняка это знаешь.
— Твоя пуста, — закивал старик. — Однако есть кое-кто, чьи подвалы ломятся от золота, серебра и драгоценной утвари, награбленной за два столетия.
Роберт пристально посмотрел на собеседника.
Почти два столетия назад один из участников первого крестового похода по имени Гуго де Пейн и еще восемь рыцарей обратились к королю Иерусалимскому Балдуину II с предложением. Они хотели организовать особый отряд для охраны паломников, наводнивших Святую Землю после победы крестоносцев. Люди Гуго де Пейна собирались выполнять свой долг как воины и как монахи, и в знак отречения от мирского получили прозвище «нищие рыцари». Они обосновались в бывшем здании мечети Аль-Акса — на том самом месте, где некогда стоял Храм Соломонов. Так появилось и второе прозвание «нищих рыцарей» — храмовники[5].
Шутка заключалась в том, что нищими храмовники отнюдь не были. Сразу после основания ордена рыцари-монахи получили крупные пожертвования от короля и Иерусалимского патриарха. За долгие годы орден Креста и Храма Соломонова завладел обширными землями в Палестине и в Европе. Тамплиеры построили мощный флот, перевозивший пилигримов в порты Яффы и Акры[6] — разумеется, не бесплатно. Вдобавок, многие люди, отправляясь в паломничество или крестовый поход, передавали свои богатства на сохранение в орден. К этому следует прибавить сокровища, захваченные у сарацин.
И с падением Иерусалимского Королевства орден не лишился былого могущества. Наоборот — рыцари-монахи, получившие от Папы Римского разрешение заниматься ростовщичеством, стали крупнейшими кредиторами Европы. Нынешний король Франции Филипп Красивый и папа Климент V были по уши в долгах перед орденом.
Все это промелькнуло в голове Роберта Брюса, однако вслух он сказал лишь:
— Я догадываюсь, о ком ты говоришь. Но храмовники не станут делиться богатствами.
— Не стали бы, — старик то ли захихикал, то ли закашлялся.
Отдышавшись, он отошел от окна и опустился на постель.
— Не стали бы сто лет назад, когда у них в когтях был неисчерпаемый источник доходов и неприступные крепости. Сейчас пришло и их время платить за былые грехи.
Узловатые пальцы огладили одеяло.
— Я открою тебе и второй
